елает.
     - Говори: чего хочешь?
     Пухлое лицо Редзяна потемнело, а глаза зажглись ненавистью и злобой.
     - Не хочу я никакой награды,  -  сказал он,  -  об одном прошу: чтобы
ваша милость мне Богуна уступил.
     - Богуна?  -  переспросил удивленно Скшетуский.  -  Что же  ты с  ним
делать станешь?
     - Уж я,  сударь мой, придумаю, чтоб и себя не обидеть, и ему с лихвой
воздать за то,  как он со мной в Чигирине обошелся. Ваша милость, конечно,
смерти его предать велит - дозвольте же, сперва я с ним расквитаюсь!
     Скшетуский нахмурился.
     - Не будет этого! - сказал он твердо.
     - О господи!  Лучше бы мне погибнуть,  -  жалобно вскричал Редзян.  -
Неужто я  затем только жив остался,  чтобы до  конца своих дней не  избыть
позора!
     - Проси,  чего хочешь,  -  сказал Скшетуский,  - ни в чем не получишь
отказу,  но этому не бывать!  Опомнись,  спроси родительского совета,  что
есть  больший грех:  сдержать такой  зарок  или  от  него  отказаться.  Не
пособляй своею рукой божьей карающей деснице - как бы самому не досталось.
Стыдись!  Человек этот и так у всевышнего смерти просит, к тому же изранен
и лишен свободы. Кем же ты для него стать собираешься? Неужто катом? Ужели
над связанным готов надругаться,  раненого добьешь?  Ты  кто,  татарин или
лиходей казацкий? Я, пока жив, этого не допущу. И не вспоминай больше.
     В  голосе рыцаря прозвучали такая сила и  твердость,  что слуга сразу
потерял всякую надежду и только проговорил, чуть не плача:
     - В полном-то здравии он с двумя такими,  как я, играючи справится, а
больному, выходит, мстить не пристало - когда ж мне платить за свои обиды?
     - Месть предоставь богу, - промолвил Скшетуский.
     Парень  разинул  рот,  собираясь еще  что-то  сказать или  спросить о
чем-то,  но пан Ян поворотился и пошел к шатрам,  перед которыми собралось
многолюдное общество. Посредине сидела пани Витовская, рядом с нею княжна,
а вокруг толпились рыцари. Несколько впереди их стоял Заглоба с непокрытою
головой и  рассказывал об осаде Збаража тем,  кто вернулся из-под Зборова.
Слушали его,  затаив дыханье, бледнея от волнения, и те, кому в Збараже не
довелось быть,  горько о том сожалели.  Пан Ян сел подле княжны и, взяв ее
ручку,  поднес к губам -  и так сидели они тихо,  прижавшись друг к другу.
Солнце уже покидало небесный свод,  на  землю спускался вечер.  Скшетуский
тоже заслушался,  словно что-то новое для себя мог узнать.  Заглоба только
пот  утирал со  лба  -  и  все  более повышал голос...  У  одних в  памяти
вставали,  а  другим  воображение рисовало недавние кровавые сцены:  точно
своими  глазами,  видели  рыцари  окопы  в  окружении  несметных полчищ  и
ожесточенные штурмы,  слышали вой и  вопли,  гром пушек и самопалов,  и на
валу,  под градом пуль,  видели князя в серебряных доспехах... И как потом
пришли беда и  голод,  какие багровые стояли ночи,  когда смерть громадной
зловещей птицей кружила над  валами...  Как уходили из  лагеря Подбипятка,
Скшетуский...  Слушая,  рыцари то  очи возводили к  небу,  то хватались за
рукояти сабель, Заглоба же так закончил свой рассказ:
     - И  оставили мы там одни могилы,  один огромный курган,  а  если под
курганом тем  не  покоится гордость Речи  Посполитой и  цвет рыцарства,  и
князь-воевода,  и  я,  и  все  мы,  от  самих казаков получившие прозванье
збаражских львов, - его заслуга!
     И с этими словами Заглоба указал на Скшетуского.
     - Так и есть, воистину! - вскричали Марек Собеский и пан Пшиемский.
     - Честь ему и слава! Благодарствуй! - загремели со всех сторон зычные
голоса рыцарей.  -  Vivat Скшетуский!  Vivant молодая чета! Да здравствует
герой! - все громче и громче раздавались восклицания.
     Воодушевление охватило всех  собравшихся.  Одни побежали за  чарками,
другие подбрасывали вверх  шапки.  Зазвенели сабли в  руках у  солдат -  и
вскоре все звуки и голоса слились в единый возглас, грому подобный:
     - Да здравствует! Слава! Слава!
     Скшетуский,  как  истый  рыцарь-христианин,  смиренно опустил голову,
княжна же  поднялась,  откинула косы -  на  щеках ее воспылал румянец,  во
взоре светилась гордость,  ибо  этот рыцарь должен был стать ее  мужем,  а
мужняя слава для жены все равно, что солнечный свет для земли.


                                  * * *

     Поздней уже  ночью  разъехались собравшиеся в  разные  стороны.  Чета
Витовских, пан Пшиемский и староста красноставский отправились с полками в
Топоров,  а  Скшетуский с княжной и хоругвью Володыёвского -  в Тарнополь.
Ночь была такой же погожей,  как минувший день.  Мириады звезд зажглись на
небе.  Луна,  взойдя,  осветила поля,  покрытые паутиной. Солдаты затянули
песню.  Вскоре  с  лугов  поднялся белый  туман,  и  окрестность сдел