те себе:  пан  Скшетуский Бурдабута убил,  а  вчера
Тугай-бея...
     - Тугай-бей жив остался, - перебил его поручик, - я сам почувствовал,
как у меня лезвие соскользнуло, и тот же час нас разделили.
     - Все едино, - сказал Заглоба, - не прерывай меня, друг любезный. Пан
Михал Богуна в Варшаве посек, как мы тебе говорили...
     - Лучше б не вспоминал, сударь, - заметил пан Лонгинус.
     - Что уж теперь:  сказанного не воротишь,  - ответил Заглоба. - И рад
бы  не  вспоминать,  однако продолжу;  итак,  пан Подбипятка из  Мышикишек
пресловутого Полуяна прикончил,  а я Бурляя.  Причем, не скрою, ваших бы я
огулом за одного Бурляя отдал, оттого мне и тяжелей всех досталось. Дьявол
был,  не казак,  верно? Были б у меня сыновья legitime natos*, доброе бы я
им оставил имя.  Любопытно,  что его величество король и сейм скажут и как
нас наградить изволят,  нас,  что более серой и селитрой кормятся,  нежели
чем иным?
     _______________
          * законнорожденные (лат.).

     - Был один рыцарь,  всех нас доблестью превосходивший,  -  сказал пан
Лонгинус, - только имени его никто не знает и не помнит.
     - Кто таков,  интересно?  Небось в древности? - спросил, почувствовав
себя уязвленным, Заглоба.
     - Нет,  братец,  не в древности - это тот, что короля Густава Адольфа
под  Тшцяной с  конем  вместе поверг на  землю  и  пленил,  -  ответил ему
Подбипятка.
     - А я слыхал, это под Пуцком было, - вмешался маленький рыцарь.
     - Король все же вырвался и убежал, - добавил Скшетуский.
     - Истинно так!  Мне кое-что на сей счет известно,  -  сказал, сощурив
здоровое свое око,  Заглоба,  -  я  тогда как  раз у  пана Конецпольского,
родителя нашего хорунжего,  служил.  Знаем, знаем! Скромность не дозволяет
этому рыцарю назвать свое имя,  вот оно в  безвестности и осталось.  Хотя,
надо вам сказать,  Густав Адольф был великий воитель,  Конецпольскому мало
чем уступал, но с Бурляем в поединке тяжелей пришлось, уж вы мне поверьте!
     - Что ж,  выходит,  это ты, сударь, одолел Густава Адольфа? - спросил
Володыёвский.
     - Я когда-нибудь тебе похвалялся,  скажи честно,  пан Михал?..  Ладно
уж,  пускай  случай  сей  остается  в  забвенье,  мне  и  нынче  есть  чем
похвастаться:  чего вспоминать былое!.. Страшно после этого пойла бурчит в
брюхе -  чем больше сыра,  тем сильнее. Винная похлебка куда лучше - слава
богу,  впрочем,  хоть эта есть,  вскоре и того, возможно, не будет. Ксендз
Жабковский говорил,  припасов у  нас кот наплакал,  а  ему каково с его-то
пузом:  истая сорокаведерная бочка!  Поневоле забеспокоишься...  Но хорош,
однако,  наш бернардинец!  Нравится мне чертовски. Кто-кто, а уж он скорей
солдат,  чем служитель божий.  Не приведи господь,  съездит по роже - хоть
сейчас беги за гробом.
     - Да!  - воскликнул маленький рыцарь. - Я вам еще не рассказывал, как
отличился нынче ночью ксендз Яскульский. Захотелось ему поглядеть на битву
из бастиона, что справа от замка, - знаете, огромная эта башня. А надо вам
сказать,  что ксендз отменно из штуцера стреляет.  Сидит, значит, он там с
Жабковским и говорит:  "В казаков стрелять не стану,  как-никак христиане,
хоть и в грехах погрязли, но в татар, говорит, нет, не могу удержаться!" -
и давай палить, за всю битву десятка три уложил как будто!
     - Кабы все духовенство такое было!  -  вздохнул Заглоба.  -  А то наш
Муховецкий  только  руки  к  небесам  воздевает  да  плачет,  что  столько
проливается христианской крови.
     - Это ты,  сударь,  напрасно, - серьезно заметил Скшетуский. - Ксендз
Муховецкий -  святой души человек,  и лучшее тому доказательство, что хоть
он других двоих не старше, они пред добродетелью его благоговеют.
     - А я в праведности его нимало не сомневаюсь,  -  ответил Заглоба,  -
напротив:  думается мне, он и самого хана в истинную веру обратить горазд.
Ой,   любезные  судари!  Гневается,  надо  полагать,  его  величество  хан
всемогущий:   вши  на  нем  небось  раскашлялись  с  перепугу!   Ежели  до
переговоров дело дойдет, поеду, пожалуй, и я с комиссарами вместе. Мы ведь
давние с  ним знакомцы,  в  былые времена он  премного ко  мне благоволил.
Может, припомнит.
     - На  переговоры,   верно,   Яницкого  пошлют,   он  по-ихнему,   как
по-польски, умеет, - сказал Скшетуский.
     - И я не хуже,  а уж с мурзами и вовсе запанибрата. Они дочерей своих
в  Крыму за  меня  отдать хотели,  желая иметь достойное продолженье рода,
только я в ту пору был молод и с невинностью своей не заключал сделок, как
милый приятель наш, пан Подбипятка из Мышикишек, посему и напроказил у них
там немало.
     - С л у х а т ь  гадко! - молвил пан Лонгинус, потупя очи.
     - А  ваша милость как грач ученый:  одно и  то ж  талдычит.  Недаром,
говорят, литва-ботва еще человечьей речи толком не обучилась.
     Дальнейшее продолжение беседы прервано было  шумом,  донесшимся из-за
стен шатра,  и  рыцари вышли поглядеть,  что происходит.  Множество солдат
столпилось на  валу,  озирая окрестность,  которая за минувшую ночь сильно
переменилась  и  продолжала  меняться  на  глазах.  Казаки,  вернувшись  с
последнего штурма,  тоже  не  теряли  времени даром;  они  насыпали шанцы,
затащили на  них орудия,  такие долгоствольные и  мощные,  каких не было в
польском стане,  начали  копать  поперечные извилистые траншеи  и  апроши;
издалека казалось,  поле усеялось тысячью огромных кротовин.  Вся  пологая
равнина ими  была  покрыта,  повсюду среди  зелени чернела свежевскопанная
земля,  и везде полно было работающего люда. На первых валах уже и красные
шапки казаков мелькали.
     Князь стоял на  валу со  старостой красноставским и  паном Пшиемским.
Чуть  пониже  каштелян бельский в  зрительную трубу  наблюдал за  работами
казаков и говорил коронному подчашему:
     - Неприятель  начинает   регулярную  осаду.   Думаю,   придется   нам
отказаться от окопной обороны и перейти в замок.
     Услышав  эти  слова,   князь  Иеремия  сказал,   наклонясь  сверху  к
каштеляну:
     -