валов;
сделалось светлее. Бурляй глянул и остолбенел.
     Но не потому остолбенел,  что услышал знакомое имя,  - никогда прежде
ему его не доводилось слышать,  -  он узнал мужа,  которого,  как Богунова
приятеля, потчевал недавно в Ямполе.
     Роковая  минута  изумления  стоила  отважному  казацкому предводителю
жизни;  прежде чем он  успел опомниться,  Заглоба со страшною силой хватил
его в висок и одним махом свалил на землю.
     Свершилось это  на  глазах у  всего воинства.  Радостным крикам гусар
ответствовал вопль  ужаса,  вырвавшийся у  казаков;  увидя  гибель старого
черноморского льва,  заднепровцы вконец  пали  духом  и  потеряли охоту  к
сопротивлению.  Кого  не  вырвал из  вражьих когтей Субагази,  тот  пал  -
пленников в ту кошмарную ночь не брали вовсе.
     Субагази,  преследуемый легкой  кавалерией старосты  красноставского,
улепетывал обратно в лагерь.  Штурм по всей линии укреплений был отражен -
лишь  возле  казацкого  табора  еще  неистовствовала  конница,   посланная
беглецам вдогонку.
     Возглас  радости  и   ликования  сотряс  весь   стан  осажденных,   и
громоподобные выкрики понеслись к небесным вышинам.  Окровавленные, мокрые
от пота, черные от пороха воины, запорошенные пылью, с распухшими лицами и
еще грозно сведенными бровями,  с  еще не  угасшим огнем в  очах,  стояли,
опершись на оружие, жадно хватая ртом воздух, готовые снова ринуться в бой
по первому знаку. Но постепенно и кавалерия начала возвращаться с кровавой
жатвы на подступах к табору; затем на поле брани спустился сам князь, а за
ним региментарии,  коронный хорунжий,  пан Марек Собеский,  пан Пшиемский.
Весь этот блестящий кортеж медленно подвигался вдоль окопов.
     - Да здравствует Иеремия!  -  кричало воинство. - Да здравствует отец
наш!
     А князь склонял на все стороны булаву и голову, не прикрытую шлемом.
     - Спасибо вам! Благодарствую! - повторял он голосом звучным и ясным.
     Потом сказал, обратившись к Пшиемскому:
     - Этот окоп велик слишком!
     Пшиемский кивнул.
     Так  вожди-победители  проехали  от  западного  до  восточного пруда,
оглядывая поле боя, и валы, и повреждения, причиненные валам неприятелем.
     А  следом за кортежем княжьи солдаты в порыве одушевления под громкие
возгласы несли  на  руках  в  лагерь Заглобу как  величайшего триумфатора,
который  в  тот  день  более  всех  отличился.  Десятка  два  крепких  рук
поддерживали  тяжелое  тело  витязя,   сам  же  витязь,  красный,  потный,
размахивая для равновесия руками, кричал во всю глотку:
     - Ха!  Задал я перцу вражьему сыну! Нарочно бежать ударился, чтоб его
приманить за собою.  Побурлил Бурляй -  довольно!  Да, любезные, надо было
пример  показать молодежи!  Осторожней ради  бога,  а  то  ведь  уронить и
покалечить недолго.  Эй,  вы  там,  крепче  держите!  Нелегко  мне  с  ним
пришлось,  уж поверьте! Ох, шельмы! Нынче последний голодранец на шляхтича
руку поднять смеет! Вот и получают свое... Осторожно! Пустите, черти!
     - Да здравствует! Да здравствует! - кричала шляхта.
     - К князю его! - требовали иные.
     - Исполать!!!
     Меж тем гетман запорожский,  воротившись обратно в лагерь, рычал, как
раненый  дикий  зверь,  рвал  жупан  на  груди  и  раздирал лицо  ногтями.
Уцелевшая в сече старшина окружила его в угрюмом молчании,  не произнося в
утешенье ни слова,  а он почти потерял рассудок.  На губах выступила пена,
пятками колотя о землю, он обеими руками рвал на себе чуприну.
     - Где мои полки?  Где мои молодцы?  -  хрипло твердил гетман.  -  Что
скажет хан, Тугай-бей что скажет! Выдайте мне Ярему! Головой плачу - пусть
сажают на кол.
     Старшина понуро молчала.
     - Почему  мне   в о р о ж и х и   победу  предсказывали?  - продолжал
реветь Хмельницкий.  - У р i з а т и  ведьмам шеи!..  Почему  сулили,  что
Ярема мой будет?
     Обычно,  когда рык этого льва потрясал табор,  полковники молчали, но
теперь лев был побежден и растоптан,  счастье,  казалось,  ему изменило, и
старшина осмелела.
     - Ярему  н е  з д е р ж и ш, - мрачно буркнул Стемпка.
     - Нас и себя погубишь! - проговорил Мрозовицкий.
     Гетман как тигр прыгнул на своих полковников.
     - А  кто  одержал  победу  под  Желтыми  Водами?  Под  Корсунем?  Под
Пилявцами?
     - Ты! - зло бросил Воронченко. - Но там не было Вишневецкого.
     Хмельницкий снова схватился за волосы.
     - Я хану обещал нынче ночлег в замке! - в отчаянии выл он.
     На это Кулак ответил:
     - Ты обещал,  у тебя пусть и болит голова! Гляди, как бы она теперь с
плеч не слетела...  А на приступ нас не гони, не губи рабов божьих! Валами
окружи ляхов, шанцы прикажи возвести для пушек, не то  г о р е  т о б i.
     - Г о р е  т о б i! - повторили угрюмые голоса.
     - Г о р е  в а м! - ответил Хмельницкий.
     Так  толковали они,  и  грозны,  как раскаты грома,  были их  речи...
Кончилось тем,  что Хмельницкий, пошатнувшись, повалился на груду покрытых
коврами овчин, лежавших в углу шатра.
     Полковники стояли над ним,  понурясь; молчание длилось долго. Наконец
гетман поднял голову и вскричал хрипло:
     - Г о р i л к и!..
     - Не будешь пить! - рявкнул Выговский. - Хан пришлет за тобою.
     В  это  самое время хан пребывал в  миле от  побоища,  не  зная,  что
творится на ратном поле.  Ночь была тепла и  тиха;  хан сидел возле шатра,
окруженный муллами  и  агами,  и  в  ожидании  новостей вкушал  финики  со
стоящего перед  ним  серебряного блюда,  а  порой,  обращая  свой  взор  к
усыпанному звездами небу, бормотал:
     - Магомет Росуллах...
     Вдруг  на  взмыленном жеребце  подскакал,  тяжело  дыша,  обрызганный
кровью Субагази;  спрыгнув с  седла