ни  защищались с  таким  ожесточением,  что  натиск  гусар  и  впрямь был
приостановлен.  Тугай-бей  носился по  бранному полю  словно всепожирающий
пламень, а ногайцы следовали за ним неотступно, как волки за волчицей.
     Но все труднее им становилось держаться, все больше валилось замертво
наземь.  Наконец крики  "алла!"  за  их  спиной  возвестили,  что  янычары
выстроились в  боевом порядке.  Но тут к  разъяренному Тугай-бею подскакал
Скшетуский и  кончаром ударил по  голове.  Однако,  видно,  не  совсем еще
вернулись к  рыцарю после болезни силы  или  крепка оказалась выкованная в
Дамаске мисюрка,  только  лезвие поворотилось и  удар  пришелся плашмя,  а
кончар разлетелся на  куски.  Но  глаза Тугай-бея  тот же  час заволоклись
мглою,  он осадил коня и  повалился на руки ногайцев,  которые,  подхватив
своего предводителя,  с  ужасающим воплем рассыпались в  стороны,  подобно
развеянному внезапным порывом ветра туману.  Вся  княжеская конница теперь
лицом  к  лицу  столкнулась с  румелийскими и  силистрийскими янычарами  и
ватагами  потурчившихся  сербов,   которые,   соединившись  с   янычарами,
образовали один гигантский четвероугольник и  медленно отступали к табору,
оборотясь фронтом к  врагу,  ощетинясь дулами  мушкетов,  остриями длинных
копий, дротиков, кончаров и боевых топоров.
     Панцирные хоругви,  драгуны и  княжеские казаки понеслись на  них как
вихрь;  впереди всех с лязгом и топотом летели гусары Скшетуского.  Сам он
скакал во весь опор в  первой шеренге,  а  подле него на своей лифляндской
кобыле - пан Лонгинус со страшным Сорвиглавцем в руке.
     Красная   огненная   лента    взметнулась   надо    всеми   сторонами
четвероугольника,  засвистали у  конников в  ушах пули,  и  вот уже где-то
послышался стон,  где-то упала лошадь,  ровная линия сломалась, но гусары,
не  останавливаясь,  мчатся дальше;  они  уже  совсем близко,  уже янычары
слышат храп и  сиплое дыхание лошадей,  ряды смыкаются еще плотнее,  и лес
пик,  сжимаемых жилистыми руками,  обращается бешеным  скакунам навстречу.
Каждое острие, сколько их ни есть, грозит рыцарям смертельным ударом.
     Вдруг  какой-то  гусар-исполин на  всем  скаку  подлетает к  одной из
сторон  четвероугольника;  взвиваются  в  воздух  копыта  огромного  коня,
мгновение - и рыцарь вместе с лошадью врезается в самую гущу, ломая копья,
опрокидывая всадников, круша, давя, повергая во прах.
     Как  орел падает камнем на  стаю белых куропаток и  рвет их,  пугливо
сбившихся кучкой,  трепещущих перед хищником,  когтями и  клювом,  так пан
Лонгинус Подбипятка,  вломившись в середину вражьего строя, неистовствовал
со своим Сорвиглавцем. Никакому смерчу не сделать в густом молодняке таких
опустошений,  какие произвел в  рядах янычар этот рыцарь.  Страшен он был:
фигура  выросла до  нечеловечьих размеров,  кобыла  обернулась огнедышащим
драконом,  а Сорвиглавец в руке троился. Кизляр Бак, гигатского росту ага,
бросился  на  него  и  пал,   надвое  рассеченный.  Напрасно  самые  дюжие
вытягивают  руки,   заслоняются  копьями  -  всяк  тотчас  валится,  точно
сраженный громом,  он  же  топчет их тела,  кидается в  самую гущу,  и  от
каждого взмаха  его  меча,  как  колосья под  серпом,  падают люди;  пусто
делается  вокруг,  вопли  ужаса  слышатся отовсюду,  стоны,  гром  ударов,
скрежет железа о черепа, храп сатанинской кобылы.
     - Д и в!  Д и в! - несутся со всех сторон испуганные голоса.
     В  эту  минуту железная лавина гусар  по  знаку Скшетуского хлынула в
брешь,  пробитую  литвином;  бока  четвероугольника  треснули,  как  стены
завалившегося дома, и толпы янычар бросились врассыпную.
     Вовремя подоспели гусары:  ногайцы Субагази, как алчущие крови волки,
уже возвращались в  битву,  а с другой стороны на подмогу янычарам спешил,
собрав остатки белоцерковцев,  Хмельницкий.  Все смешалось в кучу. Казаки,
татары,  потурченцы, янычары удирали в страшнейшем смятении и беспорядке к
табору,  не оказывая сопротивленья. Кавалерия преследовала их, рубя налево
и направо.  Кто не пал от первого удара,  того теперь настигала гибель.  В
пылу погони гусары обогнали задние ряды убегающих; руки у солдат немели от
рубки.  Беглецы бросали оружие,  знамена,  шапки,  даже скидывали на скаку
одежду.  Белые  янычарские чалмы точно снегом покрыли поле.  Вся  отборная
гвардия Хмельницкого,  пехота, конница, артиллерия, вспомогательные отряды
татар и  турок сбились в  бесформенную толпу,  потерявшуюся,  обезумевшую,
ослепшую от  страха.  Целые сотни от одного рыцаря бежали.  Гусары сделали
свое дело, погромив татар и пехоту, - теперь настал черед легкой кавалерии
и драгун; ведомые Кушелем и Володыёвским, они соперничали друг с другом, а
командиры их  творили  истые  чудеса,  превосходящие людское  воображенье.
Кровь  сплошным потоком залила страшное побоище и  точно вода  хлюпала под
копытами, обдавая брызгами доспехи и лица.
     Толпа  беглецов смогла перевести дух  лишь  возле телег своего обоза,
когда трубы проиграли отбой коннице князя.
     Рыцарство возвращалось с  пес