еко отъехать;  так или иначе,  он
взмахнул обнаженной саблей и крикнул, страшно заворочав глазами:
     - Укрыться за валун! Навалимся вдруг! Мы этим разбойникам покажем...
     Вышколенные княжеские  солдаты  с  ходу  поворотили  к  валунам  и  в
мгновение ока выстроились в боевом порядке, готовые ударить внезапно.
     Прошел  час;  наконец  послышался  приближающийся  шум  голосов,  эхо
донесло обрывки веселых песен,  а  вскоре  затаившиеся в  засаде явственно
различили звуки  скрипок,  волынки  и  бубна.  Вахмистр  снова  подъехал к
Заглобе и сказал:
     - Не войско это, пан начальник, не казаки - свадьба.
     - Свадьба? - переспросил Заглоба. - Ну, погодите, я вам сыграю!
     С  этими  словами  он  тронул  коня;   следом  выехали  на  дорогу  и
выстроились шеренгой солдаты.
     - За мной! - грозно крикнул Заглоба.
     Всадники пустились рысью,  затем  галопом и,  обогнув валун,  выросли
вдруг  перед  толпой  людей,  ошарашив  их  и  напугав  неожиданным  своим
появленьем.
     - Стой! Стой! - раздались с обеих сторон крики.
     Это и  вправду  была  крестьянская  свадьба.  Впереди  ехали на конях
волынщик,  бандурист,  два  д о в б ы ш а  и скрипач;  они  были  уже  под
хмельком  и  лихо наяривали задорные плясовые.  За ними невеста,  пригожая
девка в темном жупане,  с  распущенными  по  плечам  волосами.  Подле  нее
выводили  песни  подружки,  у  каждой  из которых на руку было нанизано по
нескольку венков. Издали этих девок, по-мужски сидящих на лошадях, нарядно
одетых,  убранных  полевыми цветами,  и впрямь можно было принять за лихих
казаков.  Во втором ряду ехал на добром коне  жених  в  окружении  дружек,
державших  венки  на  длинных  шестах,  похожих на пики;  замыкали шествие
родители молодых и гости,  все верхами.  Только бочки с горелкой,  медом и
пивом катились на легких,  выстланных соломой повозках, смачно взбулькивая
на неровностях каменистой дороги.
     - Стой!   Стой!   -  понеслось  с  двух  сторон,  и  свадебный  поезд
перемешался.
     Девушки,  подняв с перепугу крик,  отступили назад,  а парни и мужики
постарше метнулись вперед,  чтобы грудью своей заслонить их  от нежданного
нападенья.
     Заглоба подскочил к  ним и,  махая перед носом у  испуганных крестьян
саблей, завопил:
     - Ха!  Голодранцы, крамольники, охвостье собачье! Бунтовать вздумали!
Кривоносу служите,  негодяи?  Шпионить подрядились?  Войску путь  надумали
преградить?  На шляхту подняли руку? Я вам покажу, стервецы, собачьи души!
В колодки велю забить, на кол посадить, нехристи, шельмы! Сейчас вы у меня
поплатитесь за все злодейства!
     Старый и седой как лунь дружка соскочил с лошади,  подошел к шляхтичу
и,  с  покорностью  уцепившись  за  его  стремя,  кланяясь  в  ноги,  стал
упрашивать:
     - Смилуйся,  доблестный рыцарь,  не  губи  бедных людей,  видит  бог:
невиновные мы,  не к бунтарям идем,  из Гусятина возвращаемся,  из церкви,
сродственника  нашего  Димитрия,  кузнеца,  с  бондаревой  дочкой  Ксенией
повенчали. На свадебку с караваем едем.
     - Это люди безвинные, - прошептал вахмистр.
     - Пошел вон!  Все они шельмы!  На свадьбу,  да только от Кривоноса! -
рявкнул Заглоба.
     - К о л и   б  й о г о  т р я с ц я  м о р д у в а л а!  - воскликнул
старик.  -  Мы  его  в  глаза  не  видели,  мы  люди  смирные.   Смилуйся,
ясновельможный пан,  дозволь проехать, мы никому зла не чиним и повинность
свою соблюдаем.
     - В Ярмолинцы пойдете в путах!..
     - Пойдем,  куда,  пане, прикажешь! Тебе повелевать, нам слушать! Одну
только  окажи  милость,  доблестный рыцарь!  Скажи панам  ж о л н i р а м,
чтобы наших не обижали,  а сам - прости уж нас,  темных, - не погнушайся с
нами  за  счастье  молодых  выпить...  Челом бьем:  подари радость простым
людям, как господь и Святое писание учат.
     - Только не надейтесь, что я, когда выпью, вам дам поблажку! - строго
молвил Заглоба.
     - Что ты,  пане!  - с радостью воскликнул старик.  - У нас и в мыслях
нету такого!  Эй,  гудошники!  - крикнул он  музыкантам.  -  Сыграйте  для
я с н о г о  л и ц а р я,  о н  л и ц а р  добрый, а вы, хлопцы, несите-ка
я с н о м у  л и ц а р ю   сладкого  меду,  он  бедных  людей  не  обидит.
Быстрей,  х л о п ц i,  живо!  Д я к у є м,  п а н е!
     Хлопцы кинулись со всех ног к  бочкам,  а  тем часом зазвенели бубны,
запищали весело скрипки,  волынщик надул щеки и давай мять мех под мышкой,
а дружки махать шестами с нанизанными на них венками.  Видя такое, солдаты
подступили поближе,  закрутили  усы,  стали  посмеиваться да  через  плечи
мужиков поглядывать на девок.  Вновь молодицы завели песни - страха как не
бывало, даже кое-где послышалось радостное: "Ух-ха! Ух-ха!"
     Однако Заглоба не  сразу  смягчился -  даже  когда ему  подали кварту
меду,  он еще продолжал ворчать себе под нос:  "Ах, мерзавцы! Ах, шельмы!"
Даже когда усы  уже  обмочил в  темной влаге,  брови его  оставались хмуро
насуплены. Запрокинув голову, жмуря глаза и причмокивая, он отпил глоток -
и лицо его выразило сначала удивление, а затем возмущенье.
     - Что за времена!  -  буркнул он. - Холопы такой мед пьют! Господи, и
ты на это взираешь и не гневаешься?
     Сказавши так, он наклонил кварту и одним духом осушил до дна.
     Тем временем поезжане,  расхрабрясь, подошли всей гурьбой просить, не
причиня зла,  отпустить их с миром;  была среди них и молодая,  Ксения,  -
робкая, трепещущая, со слезами в очах, с пылающими щеками, прелестная, как
ясная    зорька.    Приблизясь,   она   сложила   руки   и   со   словами:
"П о м и л у й т е,  п а н е!" - поцеловала желтый сапог  Загдобы.  Сердце
шл