| |
сь в груди
ярость, всякий раз невидимая рука за чуб схватит, неведомый голос гаркнет
"стой!" в самое ухо. А если и вспыхивал, как пламень, потом бился головой
о землю. Тем и кончалось. Вот и не находит себе казачина места - чует его
сердце: тяжко ей с ним под одною крышей. Ну что б улыбнулась, молвила
доброе слово - он бы ей в ноги кинулся и к черту в пасть поехал, лишь бы
кручину свою, гнев, униженье в ляшской крови утопить бесследно. А здесь,
перед этой княжною, он раба хуже. Кабы ее не знал прежде, кабы то была
взятая в какой-нибудь шляхетской усадьбе полячка, он бы куда был смелее,
но это княжна Елена, за которую он челом Курцевичам бил, за которую и
Разлоги, и все, чем богат, отдать рад. Тем зазорнее холопом при ней себя
чувствовать, тем пуще он подле нее робеет.
Время идет, за дверями хаты слышны голоса казаков, которые, верно,
уже в кульбаках сидят и ждут атамана, а атаман муку терпит. Яркий свет
лучины падает на его лицо, на богатый кунтуш, на торбан, а она хоть бы
взглянула! Горько атаману, злоба душит, и тоскливо, и стыдно. Хочется
попрощаться ласково, да страшно, боится он, что не будет это прощанье
таким, какого душа желает, что уедет он с досадой, с болью, со гневом в
сердце.
Эх, кабы то был кто другой, а не княжна Елена, не княжна Елена,
ударившая себя ножом, руки на себя грозящая наложить... Да только мила она
ему, и чем безжалостней и надменнее, тем милее!
Вдруг конь заржал под окошком.
Атаман собрался с духом.
- Княжна, - сказал он, - мне пора ехать.
Елена молчала.
- Не скажешь мне: с богом?
- Езжай, сударь, с богом! - ровным голосом проговорила Елена.
У казака сжалось сердце: этих слов он ждал, но сказаны они должны
были быть по-иному!
- Знаю я, - молвил он, - гневаешься ты на меня, ненавидишь, но,
поверь, другой был бы к себе во сто крат злее. Привез я тебя сюда, потому
как не мог иначе, но скажи: что я тебе худого сделал? Вроде обходился по
чести, ровно с королевной... Неужто такой я злодей, что словом добрым
подарить не хочешь? А ведь ты в моей власти.
- В божьей я власти, - сказала она с той же, что и прежде,
серьезностью, - а за то, что ты, сударь, при мне сдерживаешь себя,
благодарствуй.
- Ладно, и на том спасибо. Поеду. Может, пожалеешь еще, затоскуешь!
Елена молчала.
- Тяжко мне тебя здесь одну оставлять, - продолжал Богун, - тяжко
уезжать, но дело не терпит. Легче было бы, когда бы ты улыбнулась,
благословила от чистого сердца. Что сделать, чем заслужить прощенье?
- Верни мне свободу, а господь тебе все простит, и я прощу, и
всяческого добра пожелаю.
- Что ж, может, так оно еще и случится, - сказал казак, - может, еще
пожалеешь, что ко мне была столь сурова.
Богун попытался купить прощальную минуту хотя бы ценой
неопределенного обещанья, сдерживать которое он и не думал, - и своего
добился: огонек надежды сверкнул в очах Елены, и лицо ее немного
смягчилось. Она сложила на груди руки и устремила свой ясный взор на
атамана.
- Если б ты...
- Ну, не знаю... - проговорил казак едва слышно, потому что горло его
стеснили разом и стыд, и жалость. - Пока не могу, не могу - орда стоит в
Диком Поле, чамбулы повсюду рыщут, от Рашкова добруджские татары идут - не
могу, страшно, погоди, ворочусь вот... Я подле тебя д и т и н а. Ты со
мной что захочешь можешь сделать. Не знаю!.. Не знаю!..
- Да поможет тебе господь, да не оставит тебя пресвятая дева... Езжай
с богом!
И протянула ему руку. Богун подскочил и прильнул к ней губами, когда
же поднял внезапно голову, встретил холодный взгляд - и выпустил руку.
Однако, пятясь к двери, кланялся в пояс, по-казацки, на пороге еще бил
поклоны, пока за занавесью не скрылся.
Вскоре говор за окном сделался громче, послышалось бряцанье оружия, а
потом и подхваченная десятком голосов песня:
Буде слава славна
Помiж козаками,
Помiж другами,
На довгiї лiта,
До кiнця вiка...
Голоса и конский топот все более отдалялись и затихали.
Глава IV
- Чудо господь однажды над нею уже явил, - рассуждал Заглоба, сидя на
квартире Скшетуского с Володыёвским и Подбипяткой. - Сущее, говорю,
сотворил чудо, дозволив мне из вражьих рук ее вырвать и
|
|
