ейся войне,  а  помогали ему  два
польских изменника,  Радзеёвский и  Радзивилл.  При  них  было две  тысячи
хороших пехотинцев и  столько же в  коннице и артиллерии.  Начальники эти,
прослышав об экспедиции Кмицица и  уже заранее готовые к  походу в  Литву,
где  требовалось  поддержать  вновь  осажденный  мазурами  и   подляшанами
Тыкоцин, теперь широко расставляли сети для пана Анджея в треугольнике над
Бугом,  между Сероцком с одной стороны, Злоторыей - с другой и Остроленкой
- в вершине.
     А  Кмицицу этот треугольник преодолеть было необходимо,  поскольку он
спешил,  а  данная дорога была самая короткая.  Он уже заранее разобрался,
что попал в  сети,  но  он  настолько уже привык к  такому способу ведения
войны, что нимало не смутился. Он рассчитывал, что сеть не слишком частая,
что ячейки в  ней растянуты и  в случае нужды он сумеет просочиться сквозь
них.  Более того: поскольку за ним охотились, он не только путал следы, но
и  сам охотился.  Сначала он  перешел Буг за Сероцком,  добрался по берегу
реки до Вышкова,  и в Бранщике снес с лица земли отряд в триста всадников,
высланный на разведку,  да так, что (как писал князь) некому было принести
весть о поражении. Уже и сам Дуглас настиг его в Длугоседле, но он, разбив
конницу, прошел сквозь нее и, вместо того чтобы скрыться, проник на глазах
у противника вплоть до Нарева и преодолел его вплавь. Дуглас же остался на
берегу, ожидая паромов, но, прежде чем их доставили, Кмициц глубокой ночью
снова переправился через реку и, напав на шведские аванпосты, наделал шуму
и паники в целой дивизии Дугласа.
     Старый генерал был ошеломлен такими действиями, но каково же было его
изумление назавтра,  когда  он  узнал,  что  Кмициц  обошел его  армию  и,
возвратившись к тому пункту,  откуда его вытравили,  как зверя, захватил в
Бранщике поспешающий за  шведским войском обоз вместе с  военной добычей и
казной и вырезал при этом пятьдесят человек конвоя.
     Иногда  в  течение целого дня  шведы  невооруженным глазом видели его
татар на горизонте,  а достичь не могли.  Зато пан Анджей все время урывал
лакомые куски. Шведский солдат притомился, а польские хоругви, которые еще
удерживались при Радзеёвском или же состояли из протестантов, служили безо
всякого  рвения.  А  вот  местные  жители  выслуживались перед  знаменитым
партизаном с  искренним жаром.  Он знал о каждом передвижении,  о малейшем
дозоре, о каждой повозке, которая продвинулась вперед или осталась позади.
Частенько казалось,  что он  играет со  шведами,  но  то были игры кошки с
мышкой. Пленников он не держал, отдавал их татарам на повешение, поскольку
именно так  поступали и  шведы по  всей  Речи Посполитой.  Иногда,  правду
сказать,  на него находило какое-то непреодолимое бешенство,  поскольку он
со слепым безрассудством кидался на превосходящие силы противника.
     - Какой-то сумасшедший у них там командир, - говорил о нем Дуглас.
     - Или взбесившаяся собака, - отвечал на это Радзеёвский.
     Богуслав же считал, что имеет место и то и другое, но замешано оно на
крови  великолепного  солдата.  Потому  не  без  гордости  он  рассказывал
генералам,  что  этого самого рыцаря он  дважды собственной рукой спешил с
коня.
     И,  видно,  на него-то с особым бешенством и нападал пан Бабинич.  Он
явно разыскивал его и, сам преследуемый, преследовал его.
     Дуглас распознал, что тут должна быть какая-то личная ненависть.
     Князь этого не отрицал,  хотя и не вдавался ни в какие объяснения. Он
ведь платил Бабиничу той  же  монетой,  даже по  примеру Хованского оценил
голову  врага  в  крупную сумму,  а  когда  это  не  помогло,  он  задумал
использовать его ненависть к себе и заманить таким образом в ловушку.
     - Нам  стыдно так  долго возиться с  этим разбойником,  -  говорил он
Дугласу и Радзеёвскому,  -  он кружится около нас, как волк при овчарне, и
уходит буквально из-под носа.  Вот я и пойду с небольшим отрядом навстречу
ему как приманка, а когда он на меня выскочит, я его попридержу, пока ваши
милости не подойдут; и тогда мы не выпустим кота из мешка.
     Дуглас,  которому давно  уже  надоели эти  погони,  возражал довольно
вяло,  говоря,  что не может и  не должен рисковать жизнью такого знатного
дворянина и  королевского родственника ради поимки одного бунтовщика.  Но,
поскольку князь настаивал, он согласился.
     Было решено,  что князь выступит с отрядом в пятьсот кавалеристов, но
что каждому из рейтар он посадит за спину пехотинца с мушкетом. Эта уловка
должна была ввести Бабинича в заблуждение.
     - Он не устоит,  когда услышит,  что со мной только пятьсот рейтар, и
непременно выскочит,  -  говорил князь,  -  а когда пехота даст залп,  его
татары посыплются,  как песок... и сам он сгинет или живым попадет к нам в
руки...
     Этот  план был  осуществлен быстро и  с  большой точностью.  Два  дня
распространяемы были  слухи о  том,  что  кавалерийский разъезд в  пятьсот
единиц пойдет под командованием Богуслава.  Генералы рассчитали точно, что
местный люд донесет об этом Бабиничу. Так и произошло.
     Князь  выступил глубокой и  темной ночью по  направлению к  Вонсеву и
Елёнке,  перешел реку в Червине и,  оставив конницу в чистом поле, устроил
засаду  из  пехотинцев в  ближайших лесах,  чтобы  они  м