На следующее утро он исчез, как будто под землю провалился.
     Оленька только нашла письмо, а в письме было вот что:
     «Благослови тебя господь,  любимое дитятко!  Я  очень хорошо понимаю,
что  стерегут здесь не  меня,  а  тебя,  что одному мне будет легче отсюда
убежать.  Суди меня господь,  если я это сделал,  моя убогая сирота, из-за
каменности своего  сердца,  из-за  того,  что  мне  не  хватает отцовского
чувства для тебя.  Но мука была слишком велика, и я не мог, клянусь ранами
господа бога, не мог уже больше сидеть. Потому что как только я думал, что
льется рекой истинная польская кровь pro patria et libertate*,  а  моей ни
капли в этой реке нет,  тогда мне казалось,  что даже небесные ангелы меня
осуждают...  И  лучше было бы  мне  не  родиться на  нашей святой жмудской
земле,  в краю мужества и amor patriae**,  и лучше было бы мне не родиться
шляхтичем и Биллевичем,  если бы я остался при тебе и стерег бы тебя. Ведь
если бы ты была мужчиной,  ты сделала бы то же самое, так что прости меня,
что я тебя, как Даниила, оставил на растерзание львам в пещере. Но бог его
в милосердии своем сохранил,  и я так думаю, что и над тобой смилостивится
святая богоматерь, наша королева и защитница».
     _______________
     * За родину и свободу (лат.).
     ** Любви к родине (лат.).

     Оленька залила слезами письмо, но еще больше полюбила дядюшку за этот
его поступок -  ее сердце наполнилось гордостью.  А в Таурогах это событие
произвело невероятный шум. Сам Сакович влетел с бешенством к девушке и, не
снявши шапки, спросил:
     - Где ваш дядя?
     - Где все, кроме изменников!.. На поле боя!
     - Вельможная панна знала об этом? - крикнул староста.
     А  она,  вместо того  чтобы смутиться,  подошла на  несколько шагов к
Саковичу и, меряя его глазами с неизъяснимым презрением, ответила:
     - Знала - и что?
     - Вельможная панна...  Эх!  Если бы не князь!..  Вельможная панна, ты
мне ответишь перед князем.
     - Ни перед князем, ни перед его лакеем! А теперь - вон отсюда!
     И пальцем она показала ему на дверь.
     Сакович скрипнул зубами и вышел.
     В тот самый день на все Тауроги грянула весть о победе под Варкой,  и
такая  тревога поселилась в  сердцах всех  шведских сторонников,  что  сам
Сакович не  смел  наказать ксендзов,  которые всенародно пели «Те  Deum» в
окрестных костелах.
     Однако большая тяжесть упала у  него  с  сердца,  когда,  несколькими
неделями позже,  из-под Мальборка пришло письмо Богуслава с известием, что
король сумел  ускользнуть из  засады между  реками Но  другие новости были
неутешительными.  Князь  жаждал подкрепления и  велел оставить в  Таурогах
войска не больше, чем этого требует необходимая оборона.
     Рейтары в  полной готовности выступили на следующий день,  а  с  ними
Кетлинг,  Эттинген, Фиц-Грегори, словом, все лучшие офицеры, кроме Брауна,
который был необходим Саковичу.
     Тауроги опустели еще больше, чем после отъезда князя.
     Ануся  Борзобогатая начала  страшно  скучать и  все  больше  донимала
Саковича.  Он же подумывал о том,  чтобы перебраться в Пруссию,  поскольку
ободренные уходом  войск  партизаны снова  начали  заходить за  Россиены и
приближаться к  границам Таурогов Только одни Биллевичи собрали до пятисот
всадников среди мещан,  мелких шляхтичей и  крестьянства.  Они  разгромили
полковника Бютцова, который вышел навстречу им, и немилосердно прочесывали
все радзивилловские деревни.
     Народ  охотно  присоединялся к  этим  отрядам,  потому  что  ни  одно
семейство,  даже  сами  Хлебовичи,  не  пользовалось такой популярностью и
славой среди людей, как Биллевичи.
     Саковичу не хотелось оставлять Тауроги на милость неприятелю; знал он
и о том,  что в Пруссии трудно с деньгами,  с подкреплением,  что здесь он
правит,  как хочет,  а там его власть сойдет на нет,  однако он все больше
терял надежду удержаться в Таурогах.
     Бютцов   со   своим   разбитым   отрядом   пришел   искать   у   него
покровительства,  а  сведения о  могуществе и  росте партизанских отрядов,
которые он принес, окончательно убедили Саковича перейти прусскую границу.
     Однако как человек основательный и любящий все доводить до конца,  он
потратил на  приготовления десять дней,  отдал  все  приказы и  должен был
двигаться.
     Внезапно он наткнулся на неожиданное сопротивление с  той стороны,  с
которой меньше всего его ожидал, а именно со стороны Ануси Борзобогатой.
     Ануся даже  и  не  думала отправляться в  Пруссию.  Ей  было хорошо в
Таурогах.  Успехи отрядов конфедератов ее не пугали нисколько,  и  если бы
Биллевичи даже напали на Тауроги, она была бы рада. Она понимала при этом,
что  в  чужой стороне,  среди немцев,  она бы  целиком была отдана в  руки
Саковича и что там он мог бы требовать от нее исполнения обещания,  к чему
она  не  имела  никакой охоты,  и  поэтому она  решила остаться.  Оленька,
которой она сообщила о  своем решении,  не  только одобрила его,  но и  со
слезами  на  глазах  начала  ее  умолять,  чтобы  она  как  можно  упорнее
сопротивл