вная легенда первых веков
христианства,   когда  святые  еще  ходили  по   земле,   служа  правде  и
справедливости.
     - Ченстохова! Ченстохова! - неслось из уст в уста.
     Сердца теплели и расцветали,  как цветы на пригретой весенним солнцем
земле.  «Ченстохова защитила себя, видели ее самое, королеву польскую, как
она прикрывала стены голубым покровом;  смертоносные гранаты подкатывались
перед ее святые стопы, ласкаясь, как домашние псы; у шведов отсыхали руки,
мушкеты прирастали к их башкам, так что они отступили в страхе и стыде».
     Чужие друг другу люди, слышав эту весть, падали друг другу в объятия,
плача от радости. Другие жаловались, что весть пришла так поздно.
     - А  мы тут в  слезах,  -  говорили,  -  мы в страданиях,  мы в муках
столько времени жили, а нужно было веселиться!
     И начало греметь по всей Речи Посполитой, и несся этот грозный грохот
от  Понта Эвксинского до Балтики,  так что дрожали волны обоих морей;  это
народ верный, народ набожный вставал как буря в защиту своей королевы. Все
сердца заполнила надежда,  все  зеницы загорались огнем;  то,  что  раньше
казалось страшным и непобедимым, таяло на глазах.
     - Кто его победит?  - говорил девушке мечник. - Кто перед ним устоит?
Теперь ты знаешь кто. Святая дева!
     И  они  оба  с  Оленькой целыми днями лежали,  распластавшись крестом
перед  распятием,  вознося  богу  благодарность за  милосердие  над  Речью
Посполитой; и перестали сомневаться в собственном спасении.
     О Богуславе же с давних пор ничего не стало слыхать,  как будто он со
всем своим войском канул в воду.  Офицеры,  оставленные в Таурогах, начали
проявлять беспокойство и  всматриваться в  свое неверное будущее.  Они  бы
предпочли этому глухому молчанию даже весть о поражении.  Но ни одна весть
не  могла  просочиться -  наводящий страх  Бабинич  уже  вышел  со  своими
татарами на князя и перехватывал всех гонцов.


                                ГЛАВА XX

     Но вот однажды в  Тауроги прибыла в сопровождении конвоя из полусотни
солдат панна Анна Борзобогатая-Красенская.
     Браун принял ее  отменно вежливо,  поскольку так  ему повелело письмо
Стаховича,   подписанное  самим   Богуславом  и   рекомендующее  оказывать
уважаемой воспитаннице княгини Гризельды Вишневецкой всяческое содействие.
Девушка была и  сама по себе не без шарма;  с первой минуты по приезде она
принялась строить глазки Брауну,  так что угрюмый немец завертелся, как на
угольях;  также она стала командовать и  другими офицерами,  одним словом,
начала распоряжаться в Таурогах,  как в собственном доме. В первый же день
она познакомилась с Оленькой,  которая,  правду сказать, смотрела на нее с
недоверием, но приняла ее вежливо, надеясь услышать какие-нибудь новости.
     Ануся же знала не так мало.  Разговор начался с Ченстоховы, поскольку
этого  таурогские пленники жаждали  прежде  всего.  Мечник  навострил уши,
чтобы  ничего не  упустить,  и  только время от  времени прерывал рассказы
Ануси восклицаниями:
     - Слава всевышнему!
     - Мне странно,  -  сказала наконец Ануся,  - что до вас только сейчас
дошли известия о  чудесах пресвятой девы,  это  уже  давнишняя история,  я
тогда еще была в Замостье,  даже пан Бабинич еще за мной не приезжал -  да
нет!  За несколько недель до того... Потом уже начали всюду бить шведов, и
в  Великой Польше,  и  у нас,  а больше всех пан Чарнецкий,  они от одного
звука его имени бегут без оглядки.
     - А!  Пан Чарнецкий! - воскликнул, потирая руки, мечник. - Этот-то им
задаст перцу. Я о нем слышал еще с Украины, солдат что надо!
     Ануся же только ручками с  платья как бы пылинку стряхнула и  сказала
как-то между делом, как о мелочи:
     - Да ну! Со шведами покончено!
     Старый  пан  Томаш  выдержать  уже  не  мог  и,  схвативши  ее  руку,
совершенно утопил  эту  малость в  своих  огромных усищах и  стал  яростно
целовать, а потом завопил:
     - Ах ты,  моя прелесть!  Ах ты,  моя красавица!  Твоими устами да мед
пить! Не иначе, как ангелок слетел к нам в Тауроги!
     Ануся тут  же  стала покручивать пальцами кончики кос и,  постреливая
из-под бровей глазками, сказала:
     - Да ну,  какой из меня ангел!  Ведь и  коронные гетманы стали шведов
бить,  и  все  регулярное войско  с  ними,  и  все  рыцарство,  и  собрали
конфедерацию в Тышовцах,  и король присоединился к ним,  и издали послание
короля сейму, и даже мужики бьют шведов, и пресвятая дева благословляет...
     Она  щебетала,   как  птичка,  но  от  ее  щебетанья  сердце  мечника
совершенно растаяло,  и хоть некоторые известия уже были ему не в новинку,
мечник на  радостях рыкнул на  манер  зубра;  а  по  лицу  Оленьки потекли
обильные тихие слезы.
     Увидев  это,  Ануся,  имевшая  от  природы доброе  сердце,  мгновенно
прыгнула к ней и, обвив руками ее шею, стала быстро говорить:
     - Ты не плачь,  вельможная панна... Мне тебя жалко, я этого видеть не
могу... Чего ты плачешь?
     И столько чистосердечия было в е