и свою мощь.
     «Кой черт,  —  думал Миллер,  —  не  устоять этим стенам против таких
кулеврин,  а  когда это гнездо страхов,  суеверия и  колдовства взлетит на
воздух, дело примет иной оборот и вся страна успокоится».
     В  ожидании  больших  пушек  он  приказал  стрелять из  малых.  Снова
вернулись дни  битв.  Но  напрасно  огнеметные снаряды  падали  на  крыши,
напрасно старались самые меткие пушкари. Всякий раз, когда ветер развеивал
облака дыма,  монастырь показывался нетронутым, как всегда, величественный
и гордый, с башнями, которые спокойно уходили в синеву небес. Тем временем
происходили события,  которые вселяли в  шведов суеверный страх.  То ядра,
перелетев через гору,  разили шведских солдат,  стоявших по другую сторону
монастыря,  то пушкарь,  занятый наводкой,  падал вдруг замертво;  то дым,
клубясь,  принимал причудливые и  страшные формы,  то  в  ящиках  внезапно
вспыхивал порох, точно подожженный невидимой рукой.
     Кроме  того,  все  время  пропадали  солдаты,  выходившие поодиночке,
вдвоем или втроем из стана.  Подозрение пало на польские хоругви, которые,
кроме полка Куклиновского, решительно отказывались принять участие в осаде
и  все  свирепей глядели на  шведов.  Миллер пригрозил полковнику Зброжеку
предать его  людей  суду;  но  полковник при  всех  офицерах в  глаза  ему
ответил: «Попробуйте, генерал!»
     Польские хорунжие  нарочно шатались по шведскому стану,  с презрением
глядя на солдат и затевая ссоры с офицерами. Дело доходило до поединков, в
которых  шведы,  менее  искусные  в  фехтовании,  чаще  всего  становились
жертвами.  Миллер приказом строго-настрого запретил  поединки  и  в  конце
концов  не  разрешил  хорунжим  являться в стан.  Оба войска противостояли
теперь друг другу как враги,  выжидающие  только  удобного  случая,  чтобы
начать войну.
     А  монастырь защищался все  лучше  и  лучше.  Оказалось,  что  пушки,
присланные краковским каштеляном, ни в чем не уступают тем, которые были в
распоряжении Миллера,  а  пушкари от  постоянного упражнения стали  такими
искусными, что каждым выстрелом косили врагов. Шведы объясняли это чарами.
Пушкари прямо говорили офицерам,  что не их это дело бороться с той силой,
которая хранит монастырь.
     Однажды утром  поднялся переполох в  юго-восточном окопе:  в  облаках
явилась  перед  солдатами жена  в  голубых  ризах,  приосенявшая костел  и
монастырь.  Ниц  поверглись они перед этим видением.  Напрасно прискакал к
ним  сам  Миллер,  напрасно толковал,  что  это дым и  туман приняли такую
форму,  напрасно, наконец, грозил судом и карами. В первую минуту никто не
хотел его слушать, тем более, что и сам он не мог скрыть своего смятения.
     Вскоре после этого случая во всем войске распространился слух,  будто
никто  из  участников осады  не  умрет своей смертью.  Многие офицеры тоже
поверили в это,  да и сам Миллер не был свободен от страха; по его приказу
в стан привезли лютеранских пасторов,  и генерал велел им отвести чары.  С
пением псалмов и  шептаньем ходили пасторы по  стану;  но  так  велик  был
страх,  что многие солдаты говорили им:  «Не в ваших это силах, не в вашей
власти!»
     Под  гром  пальбы вошел  в  монастырь новый посол Миллера и  предстал
перед ксендзом Кордецким и членами совета.
     Это был Слядковский,  подстолий равский;  шведские разъезды захватили
его,  когда он возвращался из Пруссии. Хотя лицо у подстолия было приятное
и  взор ясный,  как  небо,  монахи приняли его холодно и  сурово,  ибо они
привыкли уже к  приятным лицам изменников.  Однако он  нимало не  смутился
оказанным ему приемом и, быстро поглаживая светлую чуприну, сказал:
     — Слава Иисусу Христу!
     — Во веки веков! — хором ответили собравшиеся.
     А ксендз Кордецкий тут же присовокупил:
     — Да будут благословенны служащие ему!
     — И я ему служу, — ответил подстолий, — а что верней, нежели Миллеру,
это  вы  сейчас  сами  увидите...  Гм!  позвольте  же  мне,  досточтимые и
любезнейшие отцы  мои,  отхаркаться,  надо  же  мне  сперва ихнюю  пакость
выплевать!  Так вот прислал меня Миллер,  чтоб уговорил я  вас —  тьфу!  —
сдаться!  А  я  для того согласился,  чтобы сказать вам:  защищайтесь,  не
помышляйте о сдаче,  ибо шведы уже на волоске висят,  и на наших глазах их
лихо берет.
     Изумились и монахи,  и светские мужи, видя такого посла, а серадзский
мечник воскликнул:
     — Клянусь богом, это честный человек!
     И,  кинувшись к  Слядковскому,  стал жать ему руку,  а  тот свободной
рукой опять пригладил свою чуприну и продолжал:
     — Что не плут я никакой,  это вы тоже сейчас сами увидите. Я для того
еще согласился пойти от Миллера послом,  чтобы новости вам рассказать,  да
такие  хорошие,  что,  право  же,  так  бы  вам все одним духом и выпалил!
Возблагодарите создателя  и  деву  Марию,  что  избрали  они  вас  сосудом
обращения  людских  сердец!  Край  наш,  наученный  вашим примером,  вашей
защитой, свергает с себя шведское иго! Да что тут толковать! Бьют шведов в
Великой Польше и в Мазовии, истребляют небольшие отряды, занимают дороги и
рубежи.  Уже в нескольких местах здорово их поколотили.  Шляхта садится на
коней,  мужики в ватаги собираются и как поймают где шведа, ремни из спины
режут.  Пыль столбом,  дым коромысл