| |
зал Кмициц. — Тут я должен с тобой
попрощаться... А может, спуститься с тобой с горы?
— Давай, давай! А то дня два назад вы тут по послу стреляли!
— Ну что ты это болтаешь?!
— Может, нечаянно... Однако ты лучше спустись со мной. К тому же я
хочу сказать тебе несколько слов.
— Да и я тебе.
Они вышли за ворота и потонули во мраке. Куклиновский остановился и
снова схватил Кмицица за рукав.
— Послушай, милостивый пан, — заговорил он, — сдается мне, человек ты
ловкий, смелый, да и чую я в тебе солдатскую косточку. Ну на кой черт тебе
не со своим братом военным, а с ксендзами якшаться, в ксендзовских
наймитах ходить? У нас за чарой, да за игрою в кости, да с девками не в
пример веселей и лучше!.. Понял, а? — Он сжал ему плечо. — Этот корабль, —
показал он пальцем на крепость, — тонет, а тот дурак, кто не бежит с
тонущего корабля. Ты, может, боишься, что тебя изменником окричат? А ты
плюнь на тех, кто станет кричать! Пойдем к нам! Я, Куклиновский, тебе это
предлагаю. Хочешь — слушай, не хочешь — не слушай, сердиться не стану.
Генерал хорошо тебя примет, даю слово, а мне ты по сердцу пришелся, и я
тебе это по дружбе говорю. Развеселый у нас народишка, право слово,
развеселый! Для солдата вся вольность в том, чтоб служить, кому
вздумается. Что тебе до монахов! Честишка тебе помеха, так ты ее выхаркай!
Помни и про то, что у нас тоже порядочные люди служат. Столько шляхты,
столько магнатов, гетманы... Чем ты лучше их? Кто еще держится нашего
Казимирчика? Да никто! Один только Сапега Радзивилла теснит.
Любопытство Кмицица было возбуждено.
— Сапега, говоришь, Радзивилла теснит?
— Да. Крепко он его потрепал в Подляшье, а теперь осадил в Тыкоцине.
А мы не мешаем!
— Как же так?
— А шведскому королю лучше, чтоб они друг дружку сожрали. Радзивилл
никогда не был надежен, о себе только думал. К тому же он, сдается, еле
держится. Уж если взяли в осаду, дело плохо... считай, уж он погиб!
— И шведы нейдут ему на помощь?
— А кто пойдет? Сам король в Пруссии, потому там сейчас дела
поважней. Курфюрстик все старался отвертеться, ан уж не отвертится. В
Великой Польше война. Виттенберг в Кракове нужен, у Дугласа с горцами
хлопот полон рот, вот они и предоставили Радзивилла самому себе. Пусть его
Сапега сожрет. Вознесся Сапежка, это правда! Но придет и его черед. Только
бы нашему Каролеку с Пруссией справиться, он сотрет Сапеге рог. Теперь его
не одолеть, за него вся Литва стоит.
— И Жмудь?
— Жмудь Понтусик под свою лапу зажал, а лапа у него тяжелая, я его
знаю!
— Неужто так пал Радзивилл, тот самый Радзивилл, что силой равен был
государям!
— Закатилась его звезда, закатилась...
— Пути господни неисповедимы!
— Военное счастье — оно переменчиво. Однако довольно об этом! Ну так
как же ты насчет моего предложения? Не надумал? Не пожалеешь! Переходи к
нам. Коль сегодня рано, — что ж, подумай до завтра, до послезавтра, покуда
тяжелые орудия придут. Монахи тебе, видно, доверяют, коль ты можешь из
монастыря выходить, как вот сейчас. А то с письмами приходи, ну и не
воротишься больше...
— Ты меня на шведскую сторону тянешь, потому ты шведский посол, —
сказал вдруг Кмициц. — Иначе тебе нельзя, хотя кто его знает, что у тебя
на уме. Есть ведь и такие, что шведам служат, а сами им зла желают.
— Слово кавалера, — ответил Куклиновский, — что говорю я от чистого
сердца, а не потому, что посол. За воротами я уже не посол, и коли так
тебе хочется, добровольно слагаю с себя звание посла и говорю тебе как
особа приватная: брось ты, к черту, эту поганую крепость!
— Так ты это мне говоришь как особа приватная?
— Да.
— И я могу ответить тебе как особе приватной?
— Ясное дело, я сам тебе предлагаю.
— Так послушай же, пан Куклиновский! — наклонился Кмициц и посмотрел
забияке прямо в глаза. — Изменник ты, негодяй, мерзавец, ракалия и подлый
пес! Довольно с тебя, или мне еще в глаза тебе плюнуть?
Куклиновский до такой степени был поражен, что на минуту потерял дар
речи.
— Что такое? А? Да не ослышался ли я?
— Довольно с тебя, собака, или хочешь, чтобы я в глаза тебе плюнул?
Сабля сверкнула в руке Куклиновского; но Кмициц сжал его руку своим
железным кулаком, выкрутил в плече и, вырвав саблю, закатил полковнику
такую пощечину, что звон пошел в темноте ночи, потом хватил по другой
щеке, завертел его, как волчок, и, пнув изо всей силы ногою, крикнул:
— Не послу отвечаю, приватной особе!
Куклиновский покатился вниз, как камень, выброшенный из пращи, а пан
Анджей спокойно направился к воротам.
Все это произошло на уступе скалы, за поворотом, так что со стен их
трудно было заметить. Однако у ворот Кмицица поджидал ксендз Кордецкий; он
тотчас отвел его в сторону и спросил:
— Что это ты там так долго делал с Куклиновским?
— По душам с ним беседовал, — ответил пан Анджей.
— Что же он тебе говорил?
— Говорил, что про хана все правда.
— Слава всевышнему, что обращает сердца язычников и из недруга делает
друга.
— Говорил и про то, что Великая Польша волнуется...
— Слава всевышнему!
— Что наше войско против воли стоит со
|
|
