столета прямо ему в грудь.
     Тут же на шанце раздались страшные крики и пальба.  Де Фоссис рухнул,
как сосна,  сраженная громом, другой офицер бросился на Кмицица со шпагой,
но тот полоснул его саблей между глаз так, что клинок заскрежетал от удара
о  кость;  третий офицер решил спастись бегством и нырнул под парус шатра,
но Кмициц подскочил к нему, ногой наступил на спину и пригвоздил острием к
земле.
     Тихая ночь обратилась между тем в кромешный ад.  Дикие  крики:  «Бей!
Коли!  Руби!»  —  смешались  со  стонами  и пронзительными воплями шведов,
звавших на помощь.  Обезумев от ужаса,  люди выбегали из шатров,  не зная,
куда броситься,  в какую сторону бежать. Одни солдаты, не сообразив сразу,
откуда совершено нападение, мчались прямо на ясногорцев и гибли от сабель,
кос  и  секир,  не успев даже крикнуть:  «Пардон!» Другие в темноте кололи
шпагами своих  же  товарищей;  иные,  безоружные,  полуодетые,  без  шляп,
поднимали  руки  вверх и замирали на месте,  или,  наконец,  падали наземь
посреди опрокинутых шатров.  Горсточка  солдат  пыталась  обороняться;  но
ослепшая толпа увлекла их за собой,  смяла и растоптала.  Стоны умирающих,
раздирающие душу мольбы о пощаде усиливали замешательство.
     Когда  наконец стало  ясно,  что  нападение совершено не  со  стороны
монастыря,  а  с  тылу,  со стороны шведских войск,  дикая ярость овладела
шведами.  Они,  видно, решили, что на них внезапно напали польские союзные
хоругви.
     Толпы  пехоты,  спрыгивая  с  вала,  устремились к  монастырю,  точно
пытаясь найти укрытие в  его стенах.  Но  тут раздались новые крики —  это
шведы наткнулись на солдат венгерца Янича, которые приканчивали их у самых
стен крепости.
     Между тем ясногорцы,  рубя,  коля и  топча шведов в  стане,  дошли до
пушек.  Часть  солдат  мгновенно бросилась к  ним  с  гвоздями,  остальные
продолжали сеять смерть в  рядах противника.  Мужики,  которые в  открытом
поле  не  смогли  бы  устоять  против  обученных шведских солдат,  кучками
бросались на целые толпы шведов.
     Отважный полковник Горн, правитель кшепицкий, попытался собрать своих
разбежавшихся солдат; бросившись за угол шанца, он стал звать их в темноте
и  размахивать шпагой.  Шведы узнали своего полковника и  кинулись было  к
нему;  но на плечах противника и  вместе с ним набежали поляки,  которых в
темноте трудно было отличить от своих.
     Внезапно раздался страшный свист косы,  и голос Горна внезапно смолк.
Кучка солдат бросилась врассыпную,  как от гранаты.  Кмициц, Чарнецкий и с
ними  человек  двадцать  солдат  ринулись на  шведов  и  изрубили всех  до
последнего человека.
     Шанец был взят.
     В  главном шведском стане  уже  трубили тревогу.  Но  тут  заговорили
ясногорские пушки,  и  со  стен полетели огненные снаряды,  чтобы осветить
дорогу возвращающемуся отряду.  Люди шли,  задыхаясь от  усталости,  все в
крови,  как волки,  которые,  прирезав в  овчарне овец,  уходят,  заслышав
голоса стрелков. Чарнецкий шагал впереди. Кмициц замыкал поход.
     Через полчаса они нашли людей Янича; но венгерец не ответил на зов, —
он  один поплатился жизнью за вылазку:  собственные солдаты застрелили его
из ружья, когда он гнался за шведским офицером.
     При отблесках пламени,  под рев пушек входили в монастырь солдаты.  У
прохода их  встречал ксендз Кордецкий;  он считал людей по мере того,  как
головы их показывались в щели. Недосчитался он одного только Янича.
     За ним тотчас ушли два человека,  через полчаса они принесли мертвого
венгерца, — ксендз Кордецкий хотел с почестями предать земле его прах.
     Раз  прерванная ночная тишина уже не  наступила до  утра.  На  стенах
ревели пушки,  а  в шведском стане царило крайнее замешательство.  Не зная
толком,  какой урон они понесли,  не представляя себе,  откуда мог напасть
противник,  шведы бежали из шанцев, расположенных ближе к монастырю. Целые
полки в ужасном смятении блуждали до самого утра,  часто принимая своих за
чужих и  стреляя друг  в  друга.  Даже в  главном стане солдаты и  офицеры
покинули шатры и всю эту ужасную ночь провели под открытым небом,  ожидая,
когда же  она кончится.  Тревожные слухи носились по стану.  Кто толковал,
что это к  осаждению пришло подкрепление,  кто твердил,  что все ближайшие
шанцы захвачены врагом.
     Миллер,  Садовский,  князь  Гессенский,  Вжещович и  все  высшие чины
принимали героические меры,  чтобы навести порядок в  охваченных смятением
полках.  На  выстрелы  с  монастырских стен  они  ответили  зажигательными
бомбами, чтобы рассеять мрак и успокоить своих разбежавшихся солдат.
     Одна из  бомб попала на крышу придела,  где стояла чудотворная икона;
но,  коснувшись только  карниза,  она  с  шипеньем и  треском вернулась во
вражеский стан, рассыпавшись в воздухе дождем искр.
     Кончилась наконец эта шумная ночь.  Монастырь и шведский стан утихли.
Утро посеребрило шпили костела, крыши начали алеть — светало.
     Тогда Миллер во главе своего штаба подъехал к шанцу,  в который ночью
ворвались  ясногорцы.  Из  монастыря могли  заметить  старого  ген