—  ответил пан Анджей, громоздясь
на стену.  —  Что,  у  меня совести нет!  Лучше недреманным стражем быть у
пресвятой богородицы!
     — Лучше, лучше, верный раб! — ответил ксендз Кордецкий.
     Но в  эту минуту пан Анджей увидел блеснувший вдали шведский огонек и
тотчас крикнул:
     — Огонь там! Огонь! Наводи! Выше! По собакам!
     При виде такого усердия улыбнулся ксендз Кордецкий,  как архангел,  и
вернулся в  монастырь,  чтобы  прислать утомленным солдатам вкусной пивной
похлебки, приправленной сыром.
     Спустя полчаса появились женщины,  ксендзы и  костельные нищие,  неся
дымящиеся горшки и  жбаны.  Мигом подхватили их солдаты,  и вскоре на всех
стенах слышно было только, как смачно они хлебают да знай похваливают суп.
     — Не обижают нас на службе у пресвятой богородицы! — говорили одни.
     — Шведам похуже!  —  говорили другие.  —  Нелегко им было нынче ночью
сварить себе горячего, а на следующую — еще хуже будет!
     — Поделом получили,  собаки!  Пожалуй,  днем дадут отдохнуть и себе и
нам. Верно, и пушчонки их поохрипли, вишь, надсаживаются!
     Но солдаты ошиблись, день не принес им отдыха.
     Когда утром офицеры явились к Миллеру с донесением о том,  что ночная
пальба ничего не дала, что, напротив, сами шведы понесли значительный урон
в людях, генерал рассвирепел и приказал продолжать огонь.
     — Устанут же они в конце концов! — сказал он князю Гессенскому.
     — Пороху мы потратили пропасть, — заметил офицер.
     — Но ведь и они его тратят?
     — У них,  наверно,  неистощимый запас селитры и серы, а уж угля мы им
сами подбавим, — довольно один домишко поджечь. Ночью я подъезжал к стенам
и  даже в  грохоте пальбы явственно расслышал шум мельницы,  —  молоть они
могли только порох.
     — Приказываю до  захода  солнца стрелять так  же,  как  вчера.  Ночью
отдохнем. Посмотрим, не пришлют ли они послов.
     — Ваша милость, известно ли вам, что они послали к Виттенбергу?
     — Известно.  Пошлю и  я  за  тяжелыми кулевринами.  Коль нельзя будет
устрашить монахов или поджечь монастырь, придется пробивать брешь.
     — Вы надеетесь, что фельдмаршал одобрит осаду?
     — Фельдмаршал знал  о  моем намерении и  ничего не  сказал,  —  резко
ответил Миллер.  —  Коль  меня по-прежнему будут преследовать неудачи,  он
меня не похвалит,  осудит и  всю вину не замедлит свалить на меня.  Король
примет его сторону, я это знаю. Немало уж натерпелся я от сварливого нрава
нашего фельдмаршала,  точно моя это вина,  что его, как говорят итальянцы,
mal francese* снедает.
     _______________
          * Французская болезнь (итал.) — сифилис.

     — В том,  что он на вас свалит всю вину,  я не сомневаюсь,  особенно,
когда обнаружится, что Садовский был прав.
     — Что значит «прав»? Садовский так заступается за этих монахов, точно
он у них на жалованье! Что он говорит?
     — Он  говорит,  что эти залпы прогремят на всю страну,  от Балтики до
Карпат.
     — Пусть тогда милостивый король прикажет спустить шкуру с  Вжещовича,
а я пошлю ее в дар монахам, — ведь это он настоял на осаде.
     Миллер схватился тут за голову.
     — Но  кончать надо любой ценой!  Что-то  мне сдается,  что-то говорит
мне,  что  пришлют они ночью кого-нибудь для переговоров.  А  покуда огня!
Огня!
     Так прошел еще один день,  похожий на вчерашний, полный грохота, дыма
и пламени.  Много еще таких дней должно было пролететь над Ясной Горой. Но
осажденные тушили  пожары  и  стреляли с  не  меньшим мужеством.  Половина
солдат уходила на отдых, другая половина была на стенах у орудий.
     Люди начали привыкать к  неумолчному реву,  особенно когда убедились,
что большого урона враг им не наносит.  Менее искушенных укрепляла вера; к
тому же среди защитников крепости были старые солдаты,  знакомые с войной,
для кого служба была ремеслом. Они ободряли крестьян.
     Сорока  снискал  себе  большое уважение,  ибо,  проведя большую часть
жизни на войне,  он так привык к  грохоту,  как старый шинкарь привыкает к
пьяным крикам. Вечером, когда пальба затихала, он рассказывал товарищам об
осаде Збаража.  Сам он  там не  был,  но  знал все доподлинно из рассказов
солдат, которые пережили осаду.
     — Столько,  —  рассказывал он,  —  набежало туда казаков,  татарвы да
турок,  что  одних куховаров было  больше,  нежели тут  у  нас  шведов.  И
все-таки наши не дались им.  Да и  то надо сказать,  что бесы тут не имеют
силы,  а там они только по пятницам,  субботам да воскресеньям не помогали
разбойникам,  а во все прочее время пугали наших по целым ночам.  Посылали
на  валы  смерть,  и  она  являлась солдатам,  чтоб  пропала у  них  охота
сражаться. Я об этом от такого солдата знаю, который сам ее видал.
     — Смерть  видал?   —  спрашивали  крестьяне,  сбившись  толпой  около
вахмистра.
     — Собственными глазами!  Шел  это он  от  колодца,  который они рыли,
потому воды им не хватало,  а  прудовая была вонючая.  Идет это он,  идет,
глянь — навстречу кто-то в черном покрывале.
     — В черном, не в белом?
     — В черном,