приор  совершал литургию,  звонили  во  все
колокола.  После литургии служба не кончалась: на крепостные стены выходил
крестный ход.
     _______________
          * Аллилуйя (буквально: «хвалите бога» (древнееврейск.) — возглас
     в пасхальных песнопениях.

     Ксендза Кордецкого,  который нес ковчежец со святыми дарами, вели под
руки  серадзский мечник  и  Петр  Чарнецкий.  Впереди  выступали служки  в
стихарях,  с кадильницами на цепочках, ладаном и миррой. Перед балдахином,
который  несли  над  головою  приора,   и  позади  его  шествовала  рядами
монашеская братия  с  устремленными горе  очами,  люди  разного  возраста,
начиная  от  дряхлых  старцев  и  кончая  юношами,   едва  вступившими  на
послушание.  Желтые  огоньки свечей  колебались на  ветру,  а  они  шли  с
песнопениями,  всецело предавшись богу,  словно позабыв обо всем на свете.
За  ними  виднелись  подбритые чуприной  головы  шляхтичей,  лица  женщин,
заплаканные,  но,  невзирая на слезы,  спокойные, вдохновленные надеждой и
верой.  Шли и мужики в семягах,  длинноволосые; подобно первым христианам;
маленькие дети, девочки и мальчики, смешавшись с толпой, присоединяли свои
тоненькие голоса к  общему хору.  И  бог внимал этой песне,  этим открытым
сердцам,  уносившимся от уз земных под единственную защиту крыл господних.
Ветер стих,  успокоился воздух,  небо поголубело, и осеннее солнце разлило
на землю мягкий светло-золотистый, еще теплый свет.
     Обойдя стены,  процессия не  возвратилась в  костел и  не  разошлась,
шествовала дальше.  На лицо приора падали отблески от ковчежца, и оно, как
бы золотясь, казалось лучезарным. Ксендз сомкнул вежды, губы его улыбались
неземною улыбкою счастья,  радости,  упоения;  душа его витала в  небе,  в
сиянии, в вечном веселии, в безмятежном покое. Но словно послушный велению
свыше,  он не забывал о земной сей обители, о людях, и о твердыне, и о том
часе, который должен был скоро наступить, и останавливался порою, открывал
глаза, возносил ковчежец и благословлял толпу.
     Он благословлял народ, войско, хоругви, которые процвели, как цвет, и
переливались,  как радуга,  потом благословлял стены и гору,  глядевшую на
окрестные долины,  потом благословлял пушки,  маленькие и  большие,  ядра,
свинцовые и железные,  пороховые ящики,  настилы для пушек,  горы страшных
орудий  для  отражения приступа,  потом  благословлял деревни,  лежавшие в
отдалении,  благословлял полуночь и полудень, восход и заход, словно хотел
на всю эту округу, на всю эту землю простереть могущество божие.
     Пробило два часа пополудни,  а  процессия все еще была на стенах.  Но
вот на  подернутом синей дымкой окоеме,  где небо,  казалось,  сливалось с
землей,  замаячило, задвигалось что-то в тумане, выступили какие-то сперва
смутные очертания,  которые понемногу становились все явственней.  В конце
процессии внезапно раздался крик:
     — Шведы! Шведы идут!
     Затем воцарилась тишина,  словно сердца остановились и замерли языки,
только  звонили по-прежнему колокола.  Но  вот  в  тишине  прозвучал голос
ксендза Кордецкого, громкий, но спокойный:
     — Возрадуйтесь,  братья,  ибо приблизилась година побед и чудес.  — И
через минуту: — Под твой покров прибегаем, богородица, царица небесная!
     Тем  временем тучи шведов растянулись,  словно змея непомерной длины,
которая подползла еще  ближе.  Видны уже были ее  страшные кольца.  Она то
извивалась,  то снова вытягивалась,  то сверкала на свету стальной чешуей,
то снова темнела и ползла, ползла, выплывая из отдаления.
     Вскоре глаза, глядевшие со стен, могли уже все различить. Впереди шла
конница, за нею пехота; каждый полк вытянулся в длинный прямоугольник, над
которым  поднимался лес  копий,  образуя другой  прямоугольник,  поменьше;
дальше,  позади пехоты,  влеклись пушки  с  жерлами,  обращенными назад  и
опущенными к земле.
     Ленивые тела их, черные и желтые, зловеще сверкали на солнце; за ними
тряслись на неровной дороге пороховые ящики и бесконечная вереница повозок
с шатрами и военным снаряжением.
     Грозным и прекрасным было это зрелище боевого войска в походе; словно
в  устрашение ясногорцам текла перед ними за  ратью рать.  Но  вот конница
оторвалась от  пехоты и  артиллерии и  помчалась рысью,  покачиваясь,  как
волна,  колеблемая ветром.  Вскоре она  разделилась на  отряды,  большие и
маленькие.  Одни из них поскакали к  крепости,  другие в погоне за добычей
рассыпались в мгновение ока по окрестным деревушкам;  иные, наконец, стали
объезжать крепость, осматривать стены, изучать местность, занимать ближние
строения.  Отдельные всадники все  время  носились между крупными отрядами
конницы и пехотой, давая знать офицерам, где можно расположить солдат.
     Конский топот и ржание, призывные крики, гул нескольких тысяч голосов
и  глухой стук орудий явственно долетали до слуха осажденных,  которые все
еще спокойно,  как на представлении,  стояли на стенах,  глядя удивленными
глазами на это шумное и беспорядочное движение вражеских войск.