пусть каждый спокойно отойдет ко сну,  ибо где же
еще быть спокойствию и безопасности, как не под ее крылом?
     И все разошлись.
     Когда   кончилась   вечерня,   сам   ксендз   Кордецкий  пригласил  в
исповедальню пана Анджея и  долго его исповедовал в пустом костеле,  после
чего до полуночи ниц лежал пан Анджей у закрытых врат придела.
     В  полночь вернулся он в  келью,  разбудил Сороку и  велел перед сном
бичевать себя так, что окровавились у него спина и плечи.


                                ГЛАВА XIII

     На  следующий  день  с  самого  утра  странное,   необычное  движение
поднялось в  монастыре.  Врата были,  правда,  открыты,  и  никто не мешал
богомольцам входить в монастырь, служба шла своим чередом; но после службы
всем  посторонним было велено уйти из  монастыря.  Сам  ксендз Кордецкий в
сопровождении серадзского мечника и  Петра Чарнецкого тщательно осматривал
палисады и  эскарпы,  поддерживавшие крепостные стены  изнутри и  снаружи.
Было указано, где и что надо починить, кузнецам в городе велено изготовить
багры  и  копья,  насаженные на  длинные древка,  косы,  надетые ребром на
косовища, тяжелые булавы и палицы, набитые подковными гвоздями. Все знали,
что в  монастыре и без того большой запас этих орудий,  и весь город сразу
заговорил о  том,  что  монахи ждут,  видно,  в  непродолжительном времени
вражеского  нападения.   Все   новые  и   новые  распоряжения,   казалось,
подтверждали этот слух.
     К  ночи у  монастырских стен работало уже двести человек.  Двенадцать
тяжелых орудий,  присланных краковским каштеляном Варшицким еще  до  осады
Кракова,  были  поставлены на  новые  лафеты,  и  теперь их  накатывали на
насыпь.
     Из монастырских погребов монахи и  служки выносили ядра и  складывали
их  у  орудий,  выкатывали пороховые ящики,  развязывали связки мушкетов и
раздавали их  гарнизону.  На  башнях и  бастионах была  поставлена стража,
которая день и ночь стерегла рубежи;  кроме того, в окрестности Пшистайни,
Клобуцка, Кшепиц, Крушины и Мстова были посланы люди в разведку.
     В  амбары  и  кладовые монастыря,  которые и  без  того  были  полны,
поступал  припас   из   города,   из   Ченстоховки  и   других   деревень,
принадлежавших монастырю.
     Весть о нападении как гром разнеслась по округе. Горожане и крестьяне
стали собираться,  советоваться.  Многие не хотели верить,  что враг может
посягнуть на Ясную Гору.
     Толковали,   будто  занять  должны  только  Ченстохову;   но  и   это
взволновало умы,  особенно когда люди вспомнили, что шведы еретики, что ни
в  чем  они  не  знают  удержу  и  готовы  злоумышленно предать  поношенью
пресвятую деву.
     Люди то колебались и сомневались,  то снова верили. Одни ломали руки,
ожидая страшных знамений на земле и  на небе,  видимых знаков гнева божия,
другие  предавались  безысходному немому  отчаянию,  третьи  пылали  таким
нечеловеческим гневом,  словно головы их обняло лютое пламя. А уж раз люди
дали волю воображению и  развернуло оно  крылья для  полета,  то  и  пошли
кружить слухи, один другого нелепей, несуразней и страшней.
     И закипели город и окрестные деревни,  словно муравейник, когда сунет
в  него  кто-нибудь палку или  жару кинет:  высыплет тогда сразу множество
муравьев, и суетятся они, и разбегаются, и снова сбегаются.
     Пополудни толпы  горожан и  крестьян с  бабами  и  детьми  окружили с
воплями и  рыданиями монастырские стены и  держали их как в осаде.  Солнце
клонилось к  закату,  когда  к  ним  вышел ксендз Кордецкий;  вмешавшись в
толпу, он спрашивал:
     — Чего вы хотите, люди?
     — В монастырь хотим, богородицу оборонять! — кричали мужики, потрясая
цепами, вилами и всяким деревенским дрекольем.
     — В последний раз на пресвятую деву глянуть хотим! — вопили бабы.
     Ксендз Кордецкий поднялся на высокий уступ скалы и сказал:
     — Врата адовы не одолеют небесных сил.  Успокойтесь и ободритесь.  Не
ступит  нога  еретика в  сии  священные стены,  не  будет  лютеранская или
кальвинистская  ересь  справлять  свой   шабаш  в   сей   обители  веры  и
благочестия.  Не знаю я,  придет ли сюда дерзкий враг,  но знаю,  что коль
придет,  то отступит со стыдом и  позором,  ибо сокрушит его сила большая,
будет сломлена злоба его, уничтожено могущество, и счастье изменит ему. Не
предавайтесь унынию!  Не последний раз видите вы нашу заступницу и  узрите
ее в еще большей славе,  и новые явит она чудеса. Ободритесь, отрите слезы
и укрепитесь в вере,  ибо говорю вам,  —  и не я,  но дух божий вещает вам
через меня,  —  не войдет швед в сии стены,  благодать снизойдет на нас, и
тьма так же не погасит света,  как ночь,  что близится нынче,  не помешает
завтра встать солнцу, светилу небесному!
     На  закате  это  было.  Тьма  уже  окутала окрестности,  лишь  костел
пламенел в последних лучах солнца.  Видя это,  опустились люди вокруг стен
на колени,  и бодрость влилась в сердца. Тем временем на башнях зазвонили,
начинался «Angelus»*.  Ксендз  Кордецкий запел,  и  вся  толпа  подхватила
молитв