кейданской башни броситься вниз головой!
     — Я уж догадался, что такой будет конец! — заметил Богуслав.
     — Что потерял я на этой службе,  об том я не буду говорить; но важные
оказал я  ему услуги:  удержал в повиновении свою хоругвь,  которая теперь
там осталась, — дай бог, чтобы на его погибель! — искрошил другие хоругви,
которые подняли мятеж.  Руки обагрил я братскою кровью, думал, что крайняя
в этом для отчизны necessitas*. Часто болела у меня душа, когда приказывал
я  расстреливать добрых  солдат,  часто  шляхетская моя  натура восставала
против него,  когда он давал мне посулы,  а  потом нарушал свое слово.  Но
думал я:  глуп я,  а он умен,  — так надо! Только теперь, когда из писем я
дознался об этих отравлениях, в дрожь меня бросило! Как же так? Что же это
за   война?   Солдат  хотите  травить?   И   это   по-гетмански?   И   это
по-радзивилловски? И я должен возить такие письма?
     _______________
          * Необходимость, нужда (лат.).

     — Ничего ты,  пан кавалер,  не понимаешь в  политике,  —  прервал его
Богуслав.
     — Да пропади она пропадом, эта политика! Пускай ею коварные итальянцы
занимаются,  а  не  шляхтич,  которому бог  дал кровь благороднее,  нежели
прочим,  но и  в  обязанность вменил не зельем воевать,  а  саблей и имени
своего не позорить!
     — Так  поразили  тебя  эти  письма,   что  ты  решил  отступиться  от
Радзивиллов?
     — Не письма!  Я  бы выкинул их к черту или в огонь бросил,  не по мне
такие дела!  Нет,  не письма!  Я  бы отказался быть послом,  но дела бы не
оставил. Как бы я поступил?! В драгуны пошел бы или собрал бы новую ватагу
и  по-старому учинял бы  набеги на  Хованского.  Но у  меня сразу родилось
подозрение:  а что, если они и отчизну хотят напоить той же отравой, что и
солдат?  Слава богу,  что не вспыхнул я гневом, хоть голова у меня пылала,
как граната,  что опомнился я, что сумел совладать с собою и сказать себе:
тяни его за  язык и  узнай всю правду,  не  выдай,  что на сердце у  тебя,
притворись отступником хуже самих Радзивиллов и тяни его за язык.
     — Кого? Меня?
     — Да!  И  бог  помог  мне,  простаку,  обмануть державного мужа,  ты,
вельможный князь,  приняв меня за  последнего негодяя,  не  утаил ни одной
вашей подлости, все открыл, все выболтал, выложил, как на ладони! Волосы у
меня встали дыбом,  но я слушал и дослушал все до конца!  О, предатели! О,
исчадия ада! О, продажные души! Как же вас доселе громом не разразило? Как
земля вас  доселе не  поглотила?  Так вы  с  Хмельницким,  со  шведами,  с
курфюрстом,  с Ракоци,  с самим сатаной сговариваетесь,  как погубить Речь
Посполитую?  Мантию  хотите  себе  выкроить из  нее?  Продать?  Разделить?
Разодрать, как волки, вашу родину-мать? Вот она, ваша благодарность за все
благодеяния, которыми она осыпала вас, за чины, почести, звания, поместья,
староства, за богатства, которым завидуют иноземные короли? И вы готовы не
поглядеть на ее слезы,  на ее муки,  на утеснения, которые она терпит? Где
же ваша совесть? Что за monstra* родили вас на свет?
     _______________
          * Чудовища (лат.).

     — Пан кавалер,  —  холодно прервал его князь Богуслав,  —  я у тебя в
руках, ты можешь убить меня, но об одном прошу тебя: не нагоняй ты на меня
скуку!
     Оба они умолкли.
     Однако  слова  Кмицица  ясно  свидетельствовали,   что  солдат  сумел
выведать  у  дипломата всю  голую  правду  и  что  князь  совершил большую
неосторожность, большую ошибку, выдав самые тайные замыслы свои и гетмана.
Самолюбие  его  было  уязвлено,   и,  не  желая  скрывать  дурного  своего
расположения, он сказал:
     — Ты  вызнал у  меня  правду,  пан  Кмициц,  но  не  приписывай этого
собственному уму.  Я  говорил откровенно,  думая,  что князь воевода лучше
знает людей и пришлет человека, достойного доверия.
     — Князь  воевода  прислал  человека,  достойного доверия,  —  отрезал
Кмициц,  —  но  вы  это  доверие уже  потеряли.  Отныне одни подлецы будут
служить вам!
     — Ну  уж коли не подлым был способ,  к  которому ты прибегнул,  чтобы
схватить меня, пусть в первой же битве шпага у меня прирастет к руке!
     — Это была хитрость!  Я обучен в суровой школе. Ты, вельможный князь,
хотел узнать Кмицица,  так вот он  каков!  Не поеду я  с  пустыми руками к
нашему милостивому королю.
     — И  ты  думаешь,  что  у  меня по  воле Яна Казимира волос с  головы
упадет?
     — Это дело не мое,  а судей! — Внезапно Кмициц придержал коня. — Э! —
сказал он. — А письмо князя воеводы? Оно при тебе, вельможный князь?
     — Будь оно при мне, я бы тебе его не отдал! — ответил князь. — Письма
оста