лся в
разговор Худзинский.
     — Не станем ждать,  покуда за нас решат дело!  —  прибавил Довгирд из
Племборга.
     — Вот видишь,  пан мечник,  — сказал Кмициц, делая вид, что принимает
за  чистую монету сердитые слова шляхтичей,  —  я  знал,  что они кавалеры
политичные. А чтобы их не обидеть, прошу и их от имени князя в Кейданы.
     — Слишком много чести! — ответили оба шляхтича. — У нас дела.
     Кмициц бросил на них странный взгляд,  а потом сказал холодно,  точно
обращаясь к кому-то постороннему:
     — Когда князь просит, отказываться нельзя!
     При этих словах шляхтичи вскочили со стульев.
     — Стало быть хочешь заставить? — спросил мечник.
     — Пан мечник,  — с живостью ответил Кмициц, — гости поедут, хотят они
этого или не хотят, потому что мне так заблагорассудилось; но с тобою я не
хочу прибегать к силе и покорнейше прошу исполнить волю князя. Я на службе
и  получил  приказ  привезти тебя;  но  пока  не  потеряю  всякую  надежду
уговорить тебя,  буду просить сделать это по доброй воле!  И клянусь тебе,
волос у  тебя там с  головы не упадет.  Князь желает поговорить с  тобою и
желает,  чтобы в это смутное время, когда даже мужики собираются в шайки и
грабят с  оружием в руках,  ты поселился в Кейданах.  Вот и весь разговор!
Будут тебя там принимать как гостя и друга, даю тебе слово кавалера!
     — Я протестую как шляхтич! — сказал мечник. — Закон мне защита!
     — И сабли! — крикнули Худзинский и Довгирд.
     Кмициц  засмеялся,   но  тут  же,   нахмурясь,  сказал,  обращаясь  к
шляхтичам:
     — Спрячьте ваши сабли,  не то велю обоих поставить у риги и —  пулю в
лоб!
     Шляхтичи струсили,  переглянулись,  посмотрели на Кмицица,  а  мечник
крикнул:
     — Неслыханное насилие над шляхетской вольностью и привилеями!
     — Никакого насилия не будет,  коли ты,  пан,  согласишься  по  доброй
воле,  — возразил Кмициц. — И вот тебе доказательство: я оставил в деревне
драгун,  сюда один приехал,  чтобы позвать тебя как соседа  к  соседу.  Не
отказывайся же,  время нынче такое,  что трудно отказ принять во внимание.
Сам князь попросит у тебя прощения,  и будь уверен, примут тебя как соседа
и друга.  Ты и то пойми, когда бы дело обстояло иначе, пуля в лоб для меня
была бы стократ легче,  нежели ехать сюда за тобой. Покуда я жив, волос не
упадет   у  Биллевичей  с  головы.  Подумай,  пан,  кто  я,  вспомни  пана
Гераклиуша,  его завещание,  и сам рассуди,  мог ли князь  гетман  выбрать
меня, когда бы таил умысел против вас?
     — Так почему же  он  прибегает к  насилию,  почему я  должен ехать по
принуждению?  Как могу я  верить ему,  коли вся Литва кричит о том,  что в
Кейданах стонут в неволе достойные граждане?
     Кмициц вздохнул с  облегчением,  по голосу и  речам мечника он понял,
что тот начинает колебаться.
     — Пан  мечник!  —  сказал он,  повеселев.  —  Между  добрыми соседями
принуждение часто берет initium*.  Когда ты  приказываешь снять у  доброго
гостя  колеса  с  брички  и  запираешь  кузов  в  амбаре,   разве  это  не
принуждение?  Когда заставляешь дорогого гостя пить,  хоть вино у него уже
носом льется,  разве это не принуждение?  А ведь тут дело такое,  что коли
мне и связать тебя придется и везти в Кейданы связанного, с драгунами, так
и  то  для твоей же  пользы.  Ты  только подумай:  взбунтовавшиеся солдаты
бродят   повсюду  и   творят  беззакония,   мужики  собираются  в   шайки,
приближаются шведские войска,  а  ты  надеешься,  что  в  этом  пекле тебе
удастся уберечься от беды,  что не сегодня,  так завтра, не те, так другие
не учинят на тебя наезда, не ограбят, не сожгут, не посягнут на твое добро
и  на  тебя самого?  Что же,  по-твоему,  Биллевичи —  крепость?  Ты  что,
оборонишься тут?  Чего  тебе  князь  желает?  Безопасности,  ибо  только в
Кейданах ничто  тебе  не  угрожает,  а  тут  останется княжеский гарнизон,
который как зеницу ока будет стеречь твое добро от солдат-своевольников, и
коли у тебя хоть одни вилы пропадут, бери все мое добро, пользуйся.
     _______________
          * Начало (лат.).

     Мечник заходил по комнате.
     — Могу ли я верить твоим словам?
     — Как Завише(*)! — ответил Кмициц.
     В  эту минуту в  комнату вошла панна Александра.  Кмициц стремительно
бросился к ней,  но,  вспомнив о том,  что произошло в Кейданах,  и увидев
холодное ее лицо, замер на месте и только в молчании издали ей поклонился.
     Мечник остановился перед нею.
     — Придется нам ехать в Кейданы, — сказал он.
     — Это зачем? — спросила она.
     — Князь гетман просит...
     — Покорнейше просит! По-добрососедски! — перебил его Кмициц.
     — Да,  покорнейше просит!  — с горечью продолжал мечник. — Но коль не
поедем  по  доброй  воле,  так  этот  кавалер  имеет  приказ  окружить нас
драгунами и взять силой.
     — Не приведи бог, чтоб до этого дошло дело! — воскликнул Кмициц.
     — Ну не говорила ли я тебе, дядя, — сказала мечнику панна Александра,
— бежим отсюда подальше, не оставят нас тут в покое. Вот и сбылось!
     — Что делать?  Что делать?  Разве пойдешь против силы!  —  воскликнул
мечник.
     — Да,  —  сказала панна Александра,  — но в этот презренный дом мы не
должны ехать по доброй воле. Пусть берут нас разбойники, вяжут и везут! Не
мы  одни  будем  терпеть  преследования,  не  нас  одних  настигнет  месть
изменников;  но пусть знают они, что для нас лучше смерть, нежели позор! —
Она повернулась тут с выражением крайнего презрения