| |
спадающую ему на лоб вьющуюся прядь, завернул в
платок:
- Передай моей матери. Скажи, пусть ни в сердце, ни в мыслях своих не
сожалеет обо мне. Я хочу до конца остаться ее достойным сыном. Моя лучшая из
матерей никогда не любила слез, пусть и сейчас не затуманивают они ее
прекрасные глаза... Передай Иораму и сестрам мои слова: думал сегодня я о
них и напутствовал на долгую жизнь.
- Передай эту повязку моей матери. - Матарс снял с глаза черную и надел
белую. - Скажи, пусть сбережет для примера нашим потомкам. Глаз мой я
потерял на бранном поле.
Пануш, Элизбар передавали близким на память последние вещицы и
прощальные слова.
Папуна бережно снял с груди ладанку:
- Передай Кериму, скажи, для маленькой Вардиси посылаю. Твоей бабо
Мзехе и отцу твоему спасибо за любовь к Тэкле. Пусть Керим бережет свою
красавицу жену. Пусть на свадьбе мою долю вина он сам выпьет за ту долю
счастья, которая каждому человеку положена на земле. Любимым Русудан,
Хорешани, Дареджан передай: пусть помнят - они жены воинов, не пристало им
предаваться напрасной печали.
- Передай госпоже моей, - Саакадзе снял обручальное кольцо. - И еще
передай слова любви и утешения. Скажи: ей отдаю последний вздох, как отдавал
лучшие часы моей жизни, лучшие помыслы... Иораму скажи, пусть будет достоин
своих братьев, Паата и Автандила, но пусть живет дольше, пусть родина
гордится им, и, как пожелал Папуна, служит он также отрадою своей матери...
А женится - сыновья его имена "барсов" пусть носят... Первого Даутбеком
должен окрестить... второго - Папуна... Дочерям моим тоже такое передай:
Гиви - чтобы звался один из сыновей Хварамзе, Эрасти - пусть будет у Маро...
Дато, Ростом, Матарс, Пануш... - никого чтобы не забыли... Вся моя семья
должна свято чтить тех, кто отдал мне свои жизни, кто жил и погиб рядом со
мною... Теперь, Бежан, крепко запомни: ферман Хосро-мирзы имеет силу.
Поэтому долго в Эрзуруме не тоскуйте, проберитесь в Тбилиси... И еще: не
забудь повидать сына моего Бежана. Передай ему то, что сказал я: пусть не
забывает, что он сын Георгия Саакадзе, и пусть будет воинствующим монахом, а
не келейным. Еще передай госпоже Хорешани, если когда-нибудь встретит Эракле
Афендули, пусть напомнит: нет горше гибели, чем гибель надежды. - Саакадзе
вынул лежащий у него на сердце маленький кисет с вышитым беркутом, подержал
на ладони, затем надел на шею Бежану и бережно застегнул ворот. По привычке
он шагал по каменным плитам, эхо гулко отдавалось под мрачным сводом, и
вдруг круто остановился. - Передай этот кисет игуменье монастыря святой
Нины, скажи: в предсмертную минуту я думал о золотой Нино, пусть простит,
если сможет...
Ни одна жилка не дрогнула на лице Димитрия, но "барсы" понимали, какую
муку испытывал он, похоронивший в своем мужественном сердце необъятную
любовь.
С искаженным от скорби лицом Эрасти обнял сына. Прислушиваясь к биению
его сердца, он тихо ронял слова:
- Передай Дареджан... твоей матери... пусть научит тебя служить Иораму
Саакадзе, как я служил Великому Моурави... передай, чтобы каждый день в
молитвах своих вспоминала это имя... Еще передай: мое неизменное желание бог
услышал - я умру рядом с повелителем моей жизни.
Саакадзе привлек к себе Эрасти, крепко поцеловал и ободряюще потрепал
по плечу.
- Ты, мой Эрасти, умрешь рядом со мной, как жил рядом. Если обо мне
вспоминать станут, то и твое имя повторят в числе славных имен моих
сподвижников: друзья - с любовью, враги - с трепетом... Но сейчас нет рядом
с тобой повелителя, а есть брат. И, по обычаю прадедов, скажем: брат для
брата в черный день!
Вдруг Саакадзе наморщил лоб, мысленно повторил: "Враги - с трепетом!" -
и стал беспокойно искать на себе какую-либо вещицу и, не найдя, оторвал от
куладжи кусок бархата:
- Бежан! Передай это князю Шадиману, скажи, пусть он этим бархатом
сбивает пыль с листьев лимона, вспоминая мои усилия перегнать мчавшуюся
судьбу, которая впрягла в свою колесницу один белый день и одну черную ночь.
Увы, не сумел я схватить под уздцы белый день, и меня настигла черная
ночь... Передай... Думаю, моему противнику не будет безразлично, что в
последний час вспомнил и о нем.
Быть может, Великий Моурави сейчас испытал бы невольное волнение, если
б мог увидеть, как владетель Сабаратиано, выслушав рассказ Бежана и приняв
бархатный лоскут, заперся в своей опочивальне, повелев подать дорогое вино и
две чаши, и как глубокой ночью, открыв дорогой ларец, где хранились
драгоценные шахматы из слоновой кости, окаймленные золотом, поцеловал он
бархатный лоскут и бережно прикрыл им неподвижные фигуры. Наполнив чаши
вином, князь Шадиман Бараташвили поднял их, осушил сперва одну, потом другую
и почти громко сказал: "Игра в "сто забот" у нас с тобой, Великий Моурави,
закончена вничью! Без тебя к делам царства я не вернусь!
|
|
