,  чтобы ты  оказал мне помощь,  -  чуть не
задыхаясь, проговорил Ибрагим.
     - Тогда я в твою честь назову моего сына твоим именем.
     Ибрагим схватился за грудь,  словно она была обнажена и подставлена под
удар марокканского кинжала.  Он даже почувствовал боль -  такую нестерпимую,
что глаза его полезли из орбит.
     - Почему, улан, стонешь? Или я не угодил тебе?
     Ибрагим захрипел, но... заставил себя улыбнуться:
     - Ага Мамед,  я  стонал,  ибо боюсь,  что ты не сдержишь своего слова и
изберешь имя более знатного правоверного, а я, эйвах, буду осмеян.
     - Клянусь -  нет,  ибо жена прочла первую молитву за сына,  а вторую за
тебя.  Ты помог ей,  и мы будем всегда,  называя сына,  вспоминать тебя. Без
страха открой свое имя.
     - Зовут меня Хозрев.
     - Во имя аллаха! Это имя верховного везира, мужа сестры султана, сияния
небес.
     - Вознеси  лишнюю  молитву.  Тебе  вдвойне повезло -  половина Стамбула
позавидует мне,  что помог верховному везиру носить его почетное имя, а тебе
станет завидовать целый Токат. Даже можешь не упоминать меня. Пусть считают,
что  сам ты  получил в  награду за  твои дела позволение пророка так назвать
сына.
     - О улан Хозрев, не проси невозможного, и я помогу тебе.
     - Во имя пророка, судьба гурджи-"барсов" уже предрешена?!
     - Клянусь, да.
     Ибрагим вздрогнул,  словно от удара секиры по плахе,  и стал просить то
одно, то другое.
     Палач то хмурился,  то ласково глядел на Ибрагима и  отрицательно качал
головой.  Потом он прислушался,  и блаженство отразилось на его грубом лице.
Он обещал поразмыслить и просил Ибрагима прийти завтра в полдень.
     Словно пьяный,  пошатываясь,  Ибрагим вышел из  дома палача.  Он глотал
свежий воздух так,  будто с  шеи его соскользнул шнурок из змеиной кожи и он
почувствовал себя вырвавшимся из объятий смерти.
     Никогда раньше  Ибрагим не  предполагал,  что  холодная темнота осенней
ночи  в  Анатолии может показаться прекраснее теплого света голубой весны на
Босфоре.  Жилище позора осталось позади. Но его незримые мерзкие нити словно
тянулись за потрясенным Ибрагимом и связывались в сеть,  которая так жестоко
опутывает души и сердца.

     Палач презирал нарушителей данного ими слова. Сам он поспешил выполнить
то, что в приливе восторга обещал Ибрагиму.
     Веселый и возбужденный, вбежал он в сырой подвал, словно сбросил с плеч
десяток лет и знал,  что все казни,  проведенные им за этот срок на помосте,
вновь повторятся.
     При виде палача никто не шелохнулся.  Ностевцы сидели неподвижно, будто
не только со скованными руками, но и со скованной душой.
     Палач  в  раздумье почесал бритый,  отливавший синевой затылок,  кривым
пальцем пересчитал пленников и лишь покосился на юного Бежана,  прильнувшего
к отцу.
     - Большой князь,  -  начал,  захлебываясь,  палач,  остановившись перед
Саакадзе, - аллах послал в мой дом богатый дар.
     Вслушиваясь в подробный рассказ палача,  Папуна дивился причудам жизни,
любящей и  в  капле болотной воды отразить солнце и на диком утесе вырастить
юное деревце.
     - Святой Осман свидетель,  - продолжал палач, - много ценного в награду
за легкую руку предложил я Хозреву...
     - Постой! Какому Хозреву?!
     - Видит аллах,  не Хозреву-везиру,  а тому,  кто принес амулет. Много о
вас говорил...
     - Хозрев?  Так зовут?  Не ошибся, дух тьмы?! - вопросительно вскинул на
палача глаза Ростом.
     - Хозрев...  -  палач подозрительно косился на пленников. - Я думал, он
друг вам, вот халву вам прислал и многое для вас просил... Я обещал...
     - Халву?!  О,  конечно друг!  Молодой такой,  красивый?  Не думали, что
здесь он.  Жаль, не успели купить у него амулеты, может, судьба проявила б к
нам большую благосклонность, - на одном дыхании проговорил Дато.
     - Я успел, потому жена сына родила...
     - Так что ты обещал нашему другу? - сухо спросил Георгий.
     - Обещал передать,  - палач понизил голос, - что Келиль-паша отправился
в Стамбул за ферманом султана для вас.
     - Так вот почему доблестный везир заставляет тебя ждать нас!
     - Эйвах,  я  не  тороплюсь.  Еще  передал мой улан Хозрев,  что толстый
Ваххаб-паша не  был у  тебя на пиру,  ибо везир повелел до утра не открывать
ворота. Узнав, что Келиль-паша покинул Токат, добрый Ваххаб умолял везира не
допускать меня с  секирой на помост,  пока не станет известна воля падишаха,
хранителя правосудия Абубекра.
     - Улан Хозрев опасался быть с тобой откровенным?
     - Видит аллах,  нет,  ибо  я  своего сына назвал его  именем.  Это  моя
награда ему за целебный амулет.  А я думал,  он большой друг вам...  прислал
целую окку халвы...
     "Барсы" обменялись выразительными взглядами. Они все поняли.
     - Значит, верховный везир еще не решается на подлость?
     - Большой князь,  как  перед  аллахом,  скажу,  решается.  Хозрев-везир
нарочно  медлит,   чтобы  янычары  поверили  в   его  справедливость  и   не
сомневались,  что он без фермана султана и на ваш мизинец не покусится. А он
и на головы покусится, ибо не позднее чем вчера, еще до рождения моего сына,
удостоил меня тайным разговором о... способах, как истязать вас... О шайтан!
     Хорошо, он везир, а не палач, а то пришлось бы мне уступить ему секиру,
ножи,  пилы и  шнурок из змеиной кожи.  Это тоже велел передать мо