я  не  перешел  за  черту
справедливости, но владетельница очень рассердилась на меня.
     - Ну, а Нестан поехала? - живо спросил Элизбар.
     - Удостоила мой слух словами: "Непременно поеду".
     - Наверно, все в послании сказано. Оно у тебя?
     - О ага Ростом! У меня... И послание князя Шадимана тоже.
     "Барсов" так и подмывало ринуться в покой Керима,  схватить свиток,  но
Саакадзе сделал тайный знак,  впрочем, хорошо замеченный Керимом. О послании
больше не говорили.
     Едва забрезжило утро,  Саакадзе,  по старой привычке, вышел в сад и тут
же столкнулся с Керимом.
     - Тебе что, Керим, плохо постелили, что, не дожидаясь восхода, встал?
     - Мой  господин и  повелигель,  сердце мое переполнено радостью,  ибо я
вижу Непобедимого здоровым и всех,  кто заполнил мои мысли,  тоже. И если бы
не на мутаках,  набитых шерстью, лежала моя голова, а на камне, так знакомом
мне с детства, я, видит небо, так же крепко бы спал.
     - Выходит, тебя все же тревожит что-то, мой Керим?
     - Ты угадал, мой повелитель.
     Саакадзе бросил на Керима пристальный взгляд и приказал Эрасти, который
всегда был поблизости,  собрать после утренней еды всех "барсов" в  "комнате
военных разговоров", только тайком от женщин.
     Но, едва дослушав Эрасти, "барсы", полуодетые, рванулись в сад; окружив
Керима, они нетерпеливо ждали вестей, из ряда вон выходящих.
     - Мой повелитель,  и  вы,  мои покровители,  -  начал Керим с некоторой
торжественностью, - о князе Зурабе мое слово.
     Саакадзе порывисто опустил руку на плечо Кериму и взглянул ему в глаза:
     - Уж не хочешь ли ты сказать...
     - Видит небо,  ты угадал,  мой повелитель.  В Картли не ждали, что царь
Теймураз так пожелает избавиться от мужа своей дочери.
     Как  ни  были подготовлены "барсы" к  самым невероятным новостям,  они,
пораженные, не могли вымолвить ни слова.
     - Князь Шадиман помог? - оставаясь внешне спокойным, спросил Саакадзе.
     - Свидетель пророк,  ты угадал, мой повелитель. В тайном послании князь
сам обо всем пишет.
     - Раньше расскажи, как случилось то, что случилось.
     - Видит аллах,  если  тянуть всю  нить,  трех пятниц не  хватит.  Князь
Шадиман  из  Марабды,  как  настоящий  змей,  жалил  Зураба  и  заодно  царя
Теймураза.  Говорят,  что царь, как и следует ужаленному, кружился и хрипел,
ибо поверил,  что князь Зураб намерен воцариться.  О  все открывающий и  все
закрывающий!  Тбилисцы клянутся,  что  даже при тряске гор такой суматохи не
было.
     Зураб  Арагвский в  Тбилиси  метался  подобно  бешеному шакалу,  -  все
царевну к себе звал, а сам опасался в Телави ехать. Тут князь Шадиман и царь
Теймураз соединили свои хитрости, и шакал угодил в западню. Лукавец Варам от
князя Шадимана в  Телави и от царя Теймураза в Марабду как заяц бегал,  хотя
на  всех  дорогах князь Арагвский понаставил засады.  Когда капкан сжал лапу
"шакала",  "заяц" остался в  Телави -  высмотреть.  А справедливый владетель
неба  пожелал,  чтобы было  так:  по  случаю прибытия Зураба в  первый город
Кахети царь устроил большой пир.  Нигде не сказано, что пир всегда кончается
весельем, особенно, если за возглавляющим стол хевсуры с медными крыльями за
плечами стоят. Бисмиллах! Что арагвскому князю крылатые хевсуры, если он уже
горский трон своим табуретом называл!  А  для хевсуров и бескрылый "шакал" -
угроза!  Не  догадывался Зураб,  что  шайтан уже  сосчитал его  дни.  Высоко
взлетел и всем говорил:  "Я от Орби,  царя орлов, силу перенял!" Но разве не
сказано:  чем больше высота, тем страшнее падение. Царь Симон от руки Зураба
пал с высоты не больше трех локтей,  а Зураба сбить надо было с гребня века,
- поэтому,  пророк свидетель,  хевсуры и нацепили крылья.  Говорят,  вино на
телавском пиру  лилось  второй  Алазанью,  и  чтобы  осталась  лишь  первая,
придворные не пожалели сил,  а  князья -  времени.  Не только в арочном зале
хлестало из кувшинов вино всех цветов радуги,  но и  на парадном дворе,  где
пятьсот арагвинцев,  следуя  примеру своего  владетеля,  поглощали без  меры
воду,  таящую в себе огонь.  Тысяча мертвых рыб по сравнению с перепившимися
князьями и воинами представилась бы живой.
     И   тогда  царь   Теймураз  назидательно  вскинул  указательный  палец,
унизанный рубинами, и произнес:

                Приговор, а не маджаму,
                Что красавиц тешит рой...
                Кто другим копает яму,
                В яму сам летит порой.

     По  этому  сигналу в  руке  начальника хевсуров вспыхнул красный факел.
Загремели медные крылья,  и хевсурский меч, повторяющий форму креста, сделал
круг  над  Зурабом и  со  страшной силой опустился на  его  шею.  Прав Аали,
воскликнувший:  "Не  допускай гордыню овладеть твоим  сердцем,  завтра может
уравнять его  с  комком  грязи!"  Выволокли Зураба,  как  изменника царя,  к
воротам дворца,  и там он пролежал ровно три часа, означавших: преступление,
раскрытие, возмездие.
     На заре, отрезвившись, арагвинцы крик подняли, за оружием потянулись, а
хевсуры еще ночью все шашки и  кинжалы в  одну груду сгребли и  в подземелье
скрыли.   "Лучше  потерять  одну  голову  своего  владетеля,   чем   пятьсот
собственных",  -  так рассчитали оплошавшие арагвинцы и  совсем тихо вывезли
обезглавленного князя в Ананури.  Бисмиллах! Приползает черная арба с черным
верхом к  воротам Ананури,  а  ее  на  порог не  впускают.  Там  уже  Баадур
Эристави,  старший  брат