ловал конец черной мандили. Случайно взгляд его упал на свитки. С минуту
длилось молчание, оно казалось бесконечным.
     "...И  тогда,  сжимая железной десницей меч Сурами и Марткоби,  Георгий
Саакадзе  изрек:  "Не  бывать  вовеки  веков  грузинскому народу  под  пятой
мусульман..."
     - Ты права...  -  Саакадзе хотел сказать:  "золотая Нино", но осекся, -
вечно юная Нино:  не бывать грузинскому народу под пятой врага, еще худшего,
чем мусульмане. Войной иду, Нино, на Зураба Эристави.
     - Давно  пора,   Георгий,   не   одну  слезу  пролили  матери  сыновей,
уничтоженных подлой рукой владетеля Арагви. Но кто, кроме "барсов", сейчас с
тобой?
     - Никто.
     - А народ?
     - Георгий из Носте надеется... Моурави... сомневается.
     Над монастырем плыли облака,  и  тени их медленно скользили по отрогам.
Потом  яркий луч,  как  стрела,  пробил серое марево,  проник в  узкое окно,
позолотил свитки,  на миг оживил полуистертую икону и пропал в углу,  словно
нашел лазейку.  И в келье опять водворилась торжественная суровость, которую
не  решались нарушить двое,  неподвижно сидевшие друг  возле друга.  Но  вот
Саакадзе встряхнул головой, обрывая тягостную тишину:
     - Сомневаюсь,  но  надеюсь!  Как  может народ предпочесть тирана своему
другу? Разве не народ в течение многих лет нес ко мне жалобы на угнетателей?
Разве не я жаждал добыть народу лучшую жизнь?
     - Все понимает народ.  Но  ты  знаешь так,  как никто,  что несвободный
лишен  права  мыслить возвышенно.  Цепко держат князья в  хищных руках жизнь
народа.
     - Ты хочешь сказать,  прекрасная Нино: цепко держат в хищных руках душу
народа черные князья церкови!
     Нино нахмурилась, оглянулась на икону святой Нины, и тихо промолвила:
     - Георгий...  церковь  дала  моей  душе  покой.  Не  надо  осуждать  ее
действий.  Кто знает!  Возможно,  церковь и  права,  не  доверяя тебе.  Если
княжеская власть  рухнет,  уцелеет власть  апостолов?  Не  такой  ты,  чтобы
остановиться на полпути.
     - Ты не ошибаешься,  Нино!..  Нино...  весенний цветок моей юности!  Не
спорить с тобой пришел,  а...  смиренно просить...  Кто знает, как обернется
моя  судьба...  Так  вот...  Царем Теймураз долго не  будет -  шах  Аббас не
допустит.  Думаю, если... если победа отвернется от меня, в Картли воцарится
Хосро-мирза.  Тебе  поручаю напомнить тогда  царю,  кому  он  обязан короной
Багратиони. Пусть вернет моей семье Носте.
     - Георгий!  Георгий!  -  вдруг  страстно  вскрикнула Нино.  -  Никогда!
Никогда ты  не  будешь побежден!  -  и  упавшим голосом добавила:  -  Бог не
допустит.
     - Бог?  Ты близка к нему, около стоишь, а не заметила, что владыка неба
не вмешивается в дела людей.
     - Остановись, Георгий!
     - Не  вмешивается,  иначе  многое  не  допустил бы...  Раньше  всего  -
неверным осквернять храмы, воздвигнутые в его честь.
     - За грехи наши страдаем.
     - Не за грехи, а за глупость.
     - Не смущай меня, Георгий! Не... смущай!.. Трудно далось мне успокоение
мое.  Все смешалось!  Опустошена душа!  О Георгий...  Где юность?  Где?.. Не
смущай меня,  Георгий!  Не смущай!.. Твое желание будет выполнено. Кто бы ни
стал царем,  я сама пойду к нему.  Но не печальных вестей жду я от тебя.  Да
сопутствует Великому Моурави удача! Да будет над ним сияние славы! Аминь!
     Нино поднялась,  стройная,  величественная, прекрасная в своем мятежном
смирении.  Да,  в этот час она не пыталась скрыть волнение своего сердца.  К
чему?  Разве можно обмануть зоркость того, кто любит? Нет, пусть свято горит
неугасимый огонь израненной души,  это не  мешает ни  богу,  ни  людям,  ибо
незрим источник страданий.
     "Неужели двоих люблю?" - терзался Саакадзе.
     Они  молча  смотрели друг  другу в  глаза,  не  замечая ни  сгущающихся
сумерек,  ни  предвечернего щебета  птиц.  Смотрели  тем  взглядом,  который
предвещает вечную разлуку.
     Георгий вынул кисет с бисерным беркутом,  некогда вышитым Нино,  достал
золотой локон,  разделил и  положил одну  половину на  недоконченный свиток.
"Пусть любуется ушедшим богатством", - подумал он и вслух сказал:
     - Другую половину сохраню в  целости до последнего вздоха,  потом верну
тебе.
     Упав на колени, Георгий прильнул к тонким похолодевшим пальцам игуменьи
Нино и, не оглядываясь вышел.
     Нино  в  неистовстве рванулась к  боковому  окну,  распахнула.  Вот-вот
расправит крылья и вырвется из монастырских стен,  полетит за ним в туманную
даль,  отдав покой за бурю.  "Нет!  Нет! Пощади, о господи! Пощади! Все, все
выполню,  что потребуешь,  только не вечная разлука!"  За окном,  ударяясь о
камни,  зазвенели подковы.  Свершилось!  Все  кануло  в  реку  забвения.  И,
судорожно сжимая прутья,  Нино прильнула к решетке. Внизу под обрывом скакал
Георгий Саакадзе,  скакал так, словно хотел догнать светлые призраки былого.
И,  пока  не  растаяла в  холодной дымке серебряно-черная точка,  жадно,  не
замечая слез, смотрела Нино вслед ушедшей жизни.
     Ударил  колокол,  прощальным эхом  отозвавшись в  ущелье.  Нино  повела
плечами,  словно от  озноба,  опустилась на  колени перед  свитками и  стала
рассматривать,  как что-то незнакомое,  золотой,  слегка потускневший локон.
Выбившись  из-под  черного  клобука,  серебряная  прядь  упала  рядом.  Нино
беспомощно уронила голову.  И  долго над  ней плыл колокольный звон,  тщетно
призывая к покорности и забвению.

     Много дорог и  троп в  грузинских царствах и  княжествах.  Одни из  них
приближают к  беспредельным высям,  вселяя надежду в  величие души человека,
другие ввергают в  мрачные расселины,  напоминающие о том,  как трудно найти
выход из тьмы.
     Дато прибыл в  Кутаиси,  стольный город Имерети,  тропой,  вьющейся под
самыми  звездами.  И  ощущением высоты  был  насыщен  его  разговор с  царем
Георгием.
     - Подумай, царь, сколь выгодно тебе помочь Моурави.
     - Я,  царь Имерети,  верю Георгию Саакадзе,  помню его усилия примирить
все  грузинские царства и  княжества,  но  просит он  слишком много.  Опасно
ослаблять  имеретинское  войско,   ибо  разбойник  Леван  Дадиани  более  не
устрашаясь Великого Моурави, участил наб