й,  золотя камни,
разбросанные вокруг  родника.  Чирикнула  красноголовая птичка,  подскочив к
прозрачной воде.  Легкий ветерок донес с  гор запах сочных трав и свежесть с
вершин, заваленных снегом.
     Замок  пробудился мгновенно,  словно  облачко,  похожее  на  серебряную
трубу,  проиграло сигнал. Засуетились прислужники, зазвенели подносы. Конюхи
распахнули конюшни,  кони насторожились и вдруг весело заржали,  нетерпеливо
пофыркивая,  словно  поняли,  что  предстоит прогулка,  и  готовы были  сами
подтащить к месту седловки дорогие праздничные седла.  И сразу, вырываясь из
душных псарен,  беспокойно,  тревожно залаяли собаки. Оглашая двор задорными
возгласами,  молодые князья первыми вскочили на бьющих бабками коней. Прыгая
и  на  все лады визжа и  всхлипывая,  выражая восторг и  просьбу взять их  с
собою, собаки всех мастей и пород плотно обступили дружески взирающих на них
коней.
     В  Ламази выехали всей фамилией,  даже пожилая княгиня,  жена Вахтанга,
даже младшая дочь Мирвана.
     Изменяя себе,  Дато любовался не  красавицами княжнами,  а  двенадцатью
внуками старой княгини;  младшему едва исполнилось десять лет, но сидел он в
седле,  как  опытный джигит.  Все  они окружили обожаемого Кайхосро,  словно
составляя его свиту.  Впереди скакали старшие,  чуть отступя -  молодежь, за
которой,  восторженно взвизгивая,  мчались любимцы псы:  мохнатые,  гладкие,
приземистые,  высокие,  черные, серые, белые, коричневые, пятнистые, блистая
на солнце вылощенной, приглаженной и расчесанной шерстью.
     Долго  по  долинам  и  ущельям  разносились  раскатистый  смех,  пылкие
выкрики, удалые песни.
     И снова подумал Саакадзе: "В этом веселье полное презрение к врагам".
     Сворачивая то вправо, то влево, кавалькада въезжала в цветущие деревни,
наполненные пряным ароматом инжира.  Из хижин выходили женщины с  подносами,
нагруженными   прохладным   виноградом,   горячими   хачапури   и   матовыми
охлажденными кувшинами с терпким домашним вином. И здесь никто не устрашался
врагов:  все  мужья  и  сыновья  состояли  в  дружинах,  охраняющих владения
Самухрано.  Только самые  юные  остались для  охраны деревень,  только самые
старые пасли на  сочных пастбищах многотысячные отары овец,  рогатый скот  и
табуны жеребят. И еще долго вслед отъезжающим слышались сердечные пожелания.
     Кайхосро, вспомнив, что еще вчера обещал подробно рассказать об "обмене
любезностями с  царем Теймуразом",  поравнялся с Саакадзе.  То улыбался,  то
хмурился Георгий, слушая о домогательствах Метехи.
     Потерпев неудачу с Моурави,  Чолокашвили,  по повелению царя,  отправил
гонцом в  Мухрани молодого князя Андроникашвили с  тремя телохранителями,  а
князя Оманишвили с двумя телохранителями - к Ксанскому Эристави.
     "Разобщить во  что  бы  то  ни  стало  святую троицу!"  -  беспрестанно
повторял Теймураз.  Он так радовался удачному сравнению,  что кричал об этом
на весь Метехи.
     Послание  начиналось с  витиеватых пожеланий витязям  славной  фамилии.
Потом переходило к упрекам:
     "Уже  все  князья Верхней,  Средней и  Нижней Картли представились царю
царей  Теймуразу,   победителю  персидских  войск,   но   почему-то   медлят
Мухран-батони! Разве их не ждет почет при дворе царя Кахети-Картли? Не время
разве всем князьям объединиться у трона Багратиони,  которые всегда защищали
княжеские привилегии?"
     Затем следовал целый ряд посулов: высшие звания будут розданы молодым и
расширены земельные угодья пожилым.  Потом, словно клинок в тумане, внезапно
сверкнула угроза:
     "В  случае неповиновения князь Чолокашвили не пошлет царские дружины на
помощь,  если  какие-либо князья,  возмущенные невниманием к  царю,  захотят
напасть на Самухрано".
     Не  без  удовольствия поведал  Кайхосро об  ответе  князю  Чолокашвили,
вернее - Теймуразу. Начав с уверений в искреннем восхищении царем, который с
помощью тушин и  других горцев изгнал из Кахети Исмаил-хана,  Кайхосро тонко
заметил,  что,  будучи  правителем  Картли,  он  во  имя  укрепления царства
добровольно  отказался  от   картлийского  трона   в   пользу  "богоравного"
Теймураза,  -  поэтому он  вправе рассчитывать на  хорошую память преемника.
Также  напомнил,  что  фамилия Мухран-батони  всегда чтила  Багратиони и  не
преминула бы и  теперь лично прибыть с  приветствиями в Метехи,  но никто из
князей Мухран-батони не  переступит порог Метехи,  пока  там  "гостит" Зураб
Эристави, обагривший свои руки царской кровью. И то правда, что в Кахети это
не считается позором,  там даже сын в угоду шаху Аббасу рубит голову отцу, -
пример тому царевич Константин,  обезглавивший своего отца, царя Александра.
Не  лишне вспомнить и  сыноубийство -  отравление царем Александром царевича
Давида.  Но в Картли трон Багратиони не был опозорен подобным злодейством. И
хоть царь Симон Второй многим владетельным князьям Картли не был желателен -
не только из-за магометанства,  а больше из-за неспособности царствовать,  -
все же  никто не  осмелится даже подумать о  том,  чтобы очистить трон путем
позорного убийства.  Княжество лишь  определило пленить Симона и  с  почетом
держать в  отдаленном замке,  пока на коране не отречется от трона за себя и
за  будущего  сына,   после  чего  отправить  в  Исфахан.   "Полагаю,  князю
Чолокашвили больше незачем приводить доводов, объясняющих нашу сдержанность.
Но  если  недостаточно их,  добавлю,  никто  из  уважающих  себя  не  должен
уподобиться Андукапару,  в слепоте своей попавшему,  как неразумный заяц,  с
западню.  Хорошо, что придумал кинуться в Куру со стены Мете