нул ли в каменную щель или в
дупло дерева?  Почему нигде не  сказано,  что делать с  туманом,  застлавшим
память!  - Керим напряженно изыскивал способ отвлечь мысли хана от сада: "Да
вернет аллах жизнь князю!"
     - Вспомнил, шайтан, в какой щели? Говори!
     - О хан из ханов,  я восхищен твоей ловкостью и подавлен меткостью,  но
почему ты не продолжил свою охоту? Разве князь Баака меньше надоел?
     - Свидетель шайтан -  больше! Но "лев Ирана" пожелал поохотиться сам на
дикого осла:  с  цепью на шее,  притороченный к  моему седлу,  этот князь до
Исфахана будет бежать за моим конем.  Говори,  нелуженый котел,  вспомнил? -
Баиндура точно трясла лихорадка, он даже перестал с наслаждением поглядывать
в окно.  Сейчас его интересовал только ключ от его богатства. - Не испытывай
мое терпение, Керим!..
     - Велик  аллах!  Наступил конец  нашим мукам!  -  Керим метнул взгляд в
окно:  там князь Баака словно окаменел.  "О черная судьба,  отодвинь шипы от
благородного князя!" - О хан, клянусь... Неджефом, я вспомнил!
     - Вспом...
     - Видит аллах,  я опасался брать ключ с собою, разве известно, что ждет
правоверного за каждым поворотом?
     - Так говори, шайтан, где?
     - Мне и  самому дорог ключ,  ибо и Кериму аллах ниспослал богатство.  А
обещанная мне тобою хасега да усладится браслетами и бархатом!
     - Богатство?  Да  вытащит  аллах  из  могилы  твоего  отца!  -  Баиндур
побагровел. - О каком богатстве говоришь?!
     - Как так о  каком?  Не  ты  ли мне обещал четвертую часть?  Или не моя
ловкость сделает тебя первым ханом Исфахана? О веселый див, ты прав, обещать
все можно! Но... когда ключ спрятан догадливым...
     - Еще неизвестно,  может,  ты уже взял? Может, твоя хасега уже любуется
браслетами?
     - О Мохаммет!  О Аали! Не предвидел я такой награды за преданность! Или
не  тебе  обязан  своим  благополучием?  Так  осмелился  бы  грабить  своего
покровителя?
     Баиндур раздумывал:  "Ключ у  него...  Значит,  раньше..."  Хан  разжал
кулак, сжимавший рукоятку отравленного ханжала.
     Керим незаметно снял руку с  пояса,  за которым был укрыт ханжал,  тоже
отравленный "Еще не время..." И вдруг обеспокоился:  "Не проследил ли кто из
любопытных караван?  Ведь десять и  десять верблюдов не иголка,  и  скачущий
шайтан может указать предприимчивому, где спрятан ключ".
     Тревога,    охватившая   Баиндура,   сменилась   безудержной   злостью.
"Бисмиллах!  Я отделаю медью череп Керима и прибью над дверью собачника!  Но
раньше..."
     И хан, осклабившись, слащаво посулил Кериму с точностью менялы отделить
его часть,  посулил и хасегу и еще многое,  что ему неизвестно, но при одном
условии: ключ должен быть у главного владетеля, и тотчас.
     Оказывается,  и  Керим не торопился,  но...  он быстро взглянул в окно:
"Князь Баака оживает!  Пора оборвать ишачью беседу",  -  и  принялся уверять
Али-Баиндура,  что  до  темноты опасно предпринимать поездку даже за  луной.
Потом,   не  следует  ли  немедля  известить  шах-ин-шаха  о  том,  что  его
справедливое  повеление   выполнено?   Или   хан   ждет,   чтобы   один   из
предприимчивых,  подталкиваемый развеселившимся шайтаном,  опередил  хана  и
приобрел  благосклонность  шах-ин-шаха,   а   заодно  набросил  бы  тень  на
Али-Баиндура,   занятого  своим  гаремом?  Хан  задрожал:  как  мог  он  так
опрометчиво забыться?  Поистине богатство отняло  у  него  разум.  Почему не
вспомнил,  как в  Картли он попал в опалу тоже из-за гяура Луарсаба?  Ведь о
приезде царя из Имерети известил не он, а "барсы". Но этот Керим способен до
темноты  присвоить  и   луну,   ведь  ключ  от  "пещеры  Али-Бабы"  у  него!
Осторожность подсказывает задержать собаку до сумерек в башне.
     И  хан с нарочитой игривостью спросил:  не раздумал ли Керим получить в
счет  уплаты наложницу?  Тогда  он  повелит евнуху сейчас же  отвести в  дом
Керима ту, которая обкормила его, хана, дыней! Оказалось, Керим не раздумал.
     Трудно сказать,  помнил ли  Баака,  как  он  очутился здесь  и  сколько
времени простоял.  Глаза его словно застыли,  и он не в силах был отвести их
от уже безжизненного лица царя-мученика, по бледному лбу которого безучастно
скользили солнечные блики.
     Печально падали один за другим алые лепестки с поникшей розы. Неслышно,
словно  изнемогая,   пригнулась  ветка  миндаля.  Где-то  жалобно  чирикнула
обиженная птичка.  "Наверно,  розовая", - бессознательно вслух сказал Баака.
Он провел рукой по глазам,  посмотрел на равнодушно сияющее синевой небо, на
в истоме дремлющий сад...  и почудился ему звон колоколов.  Князь пошатнулся
и, упав на колени, полный немого отчаяния, склонился к плечу царя.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

     Кто сказал,  что все дни одинаковы?  Есть дни радости, есть дни печали.
Но есть дни, которым нет названия.
     Такой день у Керима сегодня.
     Куда раньше бежать? Кого раньше утешить?
     Двор  крепости  наполнен злорадным смехом,  грубыми  шутками.  Исфахан!
Где-то совсем близко маячит Давлет-ханэ.
     Нарочито  медленно  Керим  поднялся в  башню,  прошел  в  полумглу мимо
стражи, безмолвно пропустившей всесильного агу.
     Тихо открылись двери -  одна,  другая. С острой болью в сердце замер на
пороге.  Князь Баака погружен в молчание, а глаза по-прежнему застывшие, как
стекло;  уронив голову на руки,  не перес