ави.
     Саакадзе доволен.  Замки  Ксани  и  Самухрано,  которые он  бережет как
опорные крепости, вместе с большим войском сохранены в целости.
     Зураб,  конечно,  знает, где Теймураз. Значит, воюя с персами, Саакадзе
помогает  его  царю  вернуться  на  престол.  Тогда  почему  Зураб  помогает
персам?.. Так думает Саакадзе.
     Но  Зураб думает другое.  Если Саакадзе победит и  на этот раз,  то его
больше никакими силами не сбросишь, и тогда придется распроститься не только
с  мечтой о  воцарении над  горскими племенами,  но,  пожалуй,  с  Арагвским
княжеством,  ибо Саакадзе впредь никаким клятвам не поверит и  измены Зурабу
не простит.
     Мухран-батони знакомы с  дальнейшими планами Моурави и  сочувствуют им.
Сыновья  старого  князя,   не  вернувшегося  с  Марабдинского  поля,   давно
разъехались по  княжеству,  сами  надзирая  за  охраной  крепостей и  линией
сторожевых  башен  вдоль  пограничной  черты  их  обширного  владения,   они
приказывают запасаться едой, особенно хлебом и вином, сосредоточивают табуны
коней,  следят за  выделкой оружия,  бурок  и  седел.  Самухрано готовится к
большой войне.
     В замке старшими остались Мирван и Кайхосро.
     С того времени, как Кайхосро, любимец многочисленной и знатной фамилии,
был правителем Картли,  все,  даже состарившиеся князья,  относились к  нему
почтительно.   Не  только  его  пытливый  ум,   доблесть  и  личное  обаяние
способствовали этому,  но  еще  и  то,  что он  был любимцем главы семьи.  И
какое-то  смутное чувство,  что  не  все потеряно,  довлело над всеми.  Ведь
недаром  Моурави  так  охраняет Мухрани,  недаром  не  перестает восхищаться
Кайхосро. И потом, какому царю предназначит он отвоеванную Картли? Симона не
признает...  Теймуразу? Никогда! Луарсабу? Увы, если до сих пор не вернулся,
то  и  дальше  ждать  незачем.  И  семья  Мухран-батони,  любуясь  Кайхосро,
почтительно предоставила ему главенствовать в замке.
     Заботливо относясь к  дружинникам и  к нужде слуг,  Кайхосро никогда не
повышал  голоса,   никогда  не   утруждал  чрезмерно,   а   при   обсуждении
стратегических планов  проявлял такую  зрелость,  что  нередко восхищал даже
Саакадзе.
     Одно лишь огорчало родню:  по  временам на Кайхосро находила непонятная
печаль;  тогда он удалялся в  рощу,  примыкающую к саду,  и,  опустившись на
скамью, подолгу сидел один.
     И в такие часы никто,  даже любимый дядя Мирван,  не решался беспокоить
его. Так он мог просиживать целый день, пропустив полуденную и вечернюю еду,
пропустив ночь и  снова день.  И  никто не осмеливался приблизиться к  нему;
лишь изредка, в крайнем случае, посылали в рощу старую няню.
     Положив легкую руку на  опущенную голову любимца,  она,  как в  детские
годы Кайхосро, шептала:
     - Дитя мое, войди в дом; смотри, прохладная роса легла на твои шелковые
волосы. Войди, дитя. Княгини огорчаются, княжны тоже...
     Иногда он  мрачно ссылался на то,  что еще не додумал необходимую думу.
Пусть никто не тревожится.  И  он просил няню принести ему еду в  его покои,
только немного: чурек, сыр и вино.
     И,  вздыхая горестно,  няня тихо удалялась,  зная,  что назойливость не
способствует облегчению душевной грусти.
     Но большей частью он покорно поднимался, и няня, взяв его за руку, вела
в дом.  И так же,  как в детские годы,  когда склонялась над его колыбелью в
тревожные,  бессонные ночи его  болезни,  она  и  сейчас шептала заклятия от
злого глаза, от несчастливых слов, от тяжелой ноги гостя или гонца. Вздыхая,
она старалась отогнать от  его чела мрачное облако.  О,  она бы  и  жизни не
пожалела, лишь бы улыбка заиграла на его милых устах!
     - Дорогое дитя,  о  чем  так много думаешь?  Разве размышление не  дело
стариков?  А  твою  кровь пусть волнуют красивые девушки,  веселая охота или
удачная битва.
     - Думаю я,  моя няня,  одну неотступную думу: есть ли на земле средство
против вековой печали?  Есть  ли  оружие,  которым можно было б  сразиться с
беспощадной похитительницей жизней? Почему безнаказанно, назойливо врывается
она  в  семью,  хватает самое  дорогое и  исчезает бесследно?  А  остающиеся
беспомощно проливают слезы,  проклиная судьбу...  А может, судьба тут ни при
чем?
     - Напрасно такое думаешь,  дитя мое. Как можно бесследно? Разве молва о
доблестном  князе  Теймуразе,  твоем  деде,  не  продолжает благоухать,  как
весенняя роза на пышном кусте?  Или оружие его не сверкает в руках сыновей и
внуков,  подобно солнечному лучу над бурной рекой?  Как можешь думать, дитя,
что смерть сильнее жизни?
     - Сильнее, моя няня, ибо от жизни можно избавиться, а от смерти нет.
     Беспомощно смотрела  старушка  на  переплетающиеся тени  молодого дуба.
Движимый признательностью, Кайхосро, обняв за плечи няню, покорно шел в "зал
еды".
     В  такие дни Кайхосро садился рядом с креслом деда,  которое продолжало
стоять во главе стола,  где всегда восседал старый князь Теймураз. И любимая
чаша продолжала сверкать перед креслом. Так хотел Кайхосро.
     Точно  боясь  еще  кого-ни