За  Кайхосро последовали
многочисленные  сородичи  -  Моурави,  Ксанский  Эристави,  Зураб,  Газнели,
мдиванбеги - почти все князья, "барсы", азнауры.
     Не заезжая в Метехи, конный поезд направился к Дигомским воротам. Здесь
произошло  дружеское  прощание  фамилии  Мухран-батони  с  провожающими.  За
ворота,  кроме  личной  свиты,  выехали  только  Моурави,  "дружина барсов",
Квливидзе, Нодар, а также на конях - Русудан и Хорешани.
     Старого  князя  тронуло такое  внимание,  он  знал:  завтра  вся  знать
выезжает к имеретинской границе,  навстречу царю Теймуразу,  а вот Моурави с
близкими провожает бывшего правителя до самого Мухрани.
     Но каково было изумление, когда на вежливое приглашение заехать в замок
сразу согласился Моурави и, к ликованию мухранцев, прожил там с семьею более
пятнадцати дней.  Значит,  не помчался,  как все,  навстречу царю Теймуразу.
Значит,  действительно  огорчен  отречением  этого  своенравного  мальчишки,
который, как сорвавшийся с цепи пес, носится по замку, перецеловал, кажется,
не только всех прислужниц, но и всех псарей, и ночью у себя в покоях устроил
пирушку, напоив Даутбека до зеленых чертей...
     Неизвестно,  по  какой  причине  Георгий Саакадзе не  выехал  встречать
Теймураза,    царя-поэта.    Быть    может,    вынужденный   государственной
необходимостью снова возвести на трон Теймураза, в душе опасался властного и
упрямого  кахетинца,   оставляя  за   собой   право  в   будущем  обуздывать
"навязанного" духовенством и  княжеством царя?  Быть  может,  хотел показать
Теймуразу, что не собирается уступать ему власти Моурави? Как бы то ни было,
но  распрощался он  с  дружественным замком,  лишь  когда прискакали гонцы и
сообщили, что караван Теймураза приближается к Мцхета.
     Накануне   Саакадзе   осторожно  намекнул   Мирвану   Мухран-батони   о
желательности присутствия его в первопрестольной.
     Прощаясь,  старый князь обещал не  позднее чем через три дня прибыть со
всеми сыновьями на коронование Теймураза.
     Красив Мцхета в  дни цветения мая,  когда неукротимо несет свои тяжелые
воды древняя и вечно юная Кура,  а белая целомудренная Арагви устремляется к
ней,  забросав прозрачные рукава.  А на горах леса шумят так задорно, словно
впервые нарядились в  весенний наряд,  и в зеленом буйстве ветвей хлопотливо
перекликаются голубой дрозд и  розовый скворец.  А там,  на крутом кряже,  в
глубинах запутанного орешника,  перекрывая урчание пушистого зверя, призывно
кричит олень.
     Но  съехавшееся княжество не  слышит  упоенных  голосов,  не  чувствует
пьянящего благоухания весны.  Даже праздничный звон не может пробудить в них
живого отклика. Они всецело поглощены суетой.
     Сопровождаемый  католикосом   Евдемосом,   Даниилом   -   архиепископом
Самтаврским,  Агафоном  -  митрополитом Руисским,  Филиппом -  архиепископом
Алавердским,  Арагвским  Эристави  Зурабом,  Ксанским  Иесеем  и  свитой  из
кахетинских  и  картлийских  князей,  царь  Теймураз  приближался  к  собору
Двенадцати апостолов.
     На  двадцать конских шагов впереди царственного каравана ехали тридцать
два всадника в  шишаках и  кольчугах,  по четыре в ряд,  на вороном,  белом,
золотистом и  гнедом  скакунах.  Время  от  времени  чередуясь,  шестнадцать
всадников  вскидывали  длинные   тонкие   позолоченные  трубы   и   выводили
воинственные рулады.  Несмотря на  ярко слепящее солнце,  остальные вздымали
шестнадцать узких  медных  факельниц,  из  которых подымался густой  красный
огонь. Отблески его изменчиво играли на знаменах Картли и Кахети.
     Крест на куполе,  обвитый красным шелком,  означал будущее благополучие
народа при новом царе.  Звонко растекалось песнопение:  "...Храни, всевышний
обоих царствий,  молитвами всех  святых непобедимого царя  царей,  возвеличи
тобою достойно венчанного,  да  падут все враги его и  супостаты царства под
ноги его непобедимою силою твоей десницы. Аминь! Да будет!.."
     На  паперти собора  сплоченными рядами  чернело и  белело  в  греческих
клобуках духовенство картлийское и кахетинское.  Впереди,  в новых саккосах,
Феодосий -  архиепископ Голгофский,  настоятель Кватахеви Трифилий и тбилели
поднятием крестов приветствовали царя.
     Это уже не  был изгнанник,  ожидающий помощи русийского двора или Рима.
Он  сверкнул красноватыми белками  и  надменно бросил  поводья  подбежавшему
молодому князю Чолокашвили.  На полосатом атласном азяме переливался изумруд
и жемчуг,  вокруг шеи вился золотой жгут, на замысловатом тюрбане колыхались
белоснежные перья, перехваченные рубинами.
     И  от  его властной походки и  повелительного взгляда радостно забились
сердца князей и священнослужителей: "Наконец грядет настоящий царь!"
     Приветливо улыбались царица и царевна Дария, а семилетний царевич Давид
лихо спрыгнул с коня и последовал за отцом.
     "Вот  здесь,  где  недавно  шах  Аббас  любовался  пожарищем,  -  думал
Теймураз, - сегодня он, царь двух царств, обмакнет перо в багряные чернила и
начертает  о  себе  оду  прославления".  Предвкушая этот  час,  Теймураз  не
заметил,  кто  подвел его  в  храме Двенадцати апостолов к  трону грузинских
царей.
     Беспокойное оживление царило  в  огромном  доме  католикоса.  Суетились
придворные  князья,   монахи,  принимая  богатые  дары.  Особенно  восхищали
изысканные приношения царской семье от  фамилии Мухран-батони.  Старый князь
сдержал обещание и прибыл со всеми сыновьями.
     Поражали  расточительные подарки  сдержанного  Зураба  Эристави.  Шелк,
бархат,  парча  легли у  ног  царицы и  царевны.  Большой ларец из  розового
дерева,  наполненный жемчужным