и готовность к бою, каждый из них, с поразительной смелостью встречая 
наступление врагов, отражал их натиск. Было уже под вечер, когда заколебались и 
двинулись оба строя, строй готов отступая, а 
[124]строй римлян преследуя. Когда римляне двинулись на готов, последние не 
выдержали натиска врагов; они стали отступать перед натиском римлян и 
обратились в неудержимое бегство, пораженные массой римского войска и его 
дисциплиной. Они уже не думали о храбрости, испугавшись, как будто на них 
напали привидения или как будто враги поражали их с неба. Вскоре, когда они 
достигли линии своих пехотинцев, их неудачное сражение еще более расширилось, и 
поражение их стало еще большим. Они достигли их, совершая это отступление не в 
порядке, не с тем, чтобы передохнуть и вместе с ними вновь наступать, как 
обычно бывает, или чтобы оттеснить наступление преследующих, или отважиться на 
новый натиск, или, наконец, применить какой-нибудь новый военный прием, но 
отступали они в таком беспорядке, что многим из них пришлось вместо этого 
погибнуть от напавшей на них римской конницы. Поэтому пехотинцы не приняли их, 
разомкнув свои ряды, и не остались стоять перед ними твердой стеной, чтобы 
спасти их, но все вместе с ними обратились в бегство без оглядки и, как бывает 
в ночной битве, убили друг друга. Воспользовавшись этим страхом, войско 
беспощадно избивало всех попадавшихся им под руку, не осмеливавшихся ни 
защищаться, ни даже прямо смотреть на них, но отдававших себя врагам на полный 
их произвол; такой страх напал на них, такой ужас овладел ими. В этом бою 
погибло шесть тысяч, многие сами себя отдали в руки врагов. В данный момент 
римляне взяли их в плен живыми, но немного спустя их казнили. Были убиты не 
только готы, но очень многие, из прежних римских солдат, которые раньше были в 
рядах римского войска, но перешли, как я рассказывал в предыдущих книгах (VII 
[III], гл. 12, § 15; гл. 21, § 15, 16; гл. 39, § 5), к Тотиле и готам. Те же из 
войска готов, которым удалось спастись и не попасть в руки врагов, смогли 
скрыться и бежать, как кто мог, кто верхом, кто пешком, смотря по тому, что 
представляла его судьба или благоприятный случай или удобства местности. 
[125]

Так окончилась эта битва; уже наступила полная темнота. Тотила бежал в темноте 
в сопровождении не больше чем пяти человек, из которых один был Скипуар. 
Некоторые из римлян преследовали их, не зная, что это Тотила; в числе этих 
преследовавших был гепид Асбад. Когда он был близко от Тотилы, он кинулся на 
него, чтобы поразить его копьем в спину. Тут один готский юноша, из дома Тотилы,
 следовавший за своим убегающим господином, считая недостойной Тотилы грозящую 
ему судьбу, громко крикнул: «Что ты, собака, так стремишься убить своего 
господина!» Но в это время Асбад уже изо всех сил вонзил копье в Тотилу, но сам,
 пораженный в ногу Скипуаром, тут и остался. Остался убитым и Скипуар, 
пораженный кем-то из преследовавших. Те четверо, которые вместе с Асбадом вели 
преследование, чтобы спасти его, прекратили это преследование и, захватив 
Асбада, вместе с ним повернули назад. Спутники же Тотилы, полагая, что враги не 
прекратили их преследовать, все продолжали скакать дальше, хотя Тотила получил 
смертельную рану, и душа уже покидала его тело; они упорно увлекали его за 
собой: сама необходимость предписывала им этот безумный бег. Проскакав 
приблизительно восемьдесят четыре стадии, они прибыли в местечко по имени Капри.
 Они в дальнейшем остались здесь и старались лечить рану Тотилы, который 
немного позже тут же испустил дух, окончив дни своей жизни. Его спутники 
предали здесь его земле, а сами удалились. Таков был трагический конец 
правления и жизни Тотилы, бывшего королем готов одиннадцать лет, конец, 
достойный прежних его подвигов, так как раньше удача сопутствовала этому 
человеку, и смерть, постигшая его, не соответствовала его военным деяниям. Но и 
в этом случае судьба явно со всей очевидностью показала свою силу, насколько 
может она смеяться над человеческой участью, проявив обычное для нее свойство 
без всякого основания менять счастье человека и без всякого повода нарушать 
человеческие расчеты. Так и теперь: долгое время без всякой видимой 
[125]причины, только по своему капризу даруя Тотиле счастье и удачу, она вдруг, 
хотя для этого в данный момент не было никаких оснований, безжалостно назначила 
этому человеку такую позорную и трагическую смерть. По моему крайнему разумению 
это то, чего никогда нельзя было и никогда нельзя будет постигнуть человеку. 
Всегда и везде об этом можно толковать и строить догадки, какие кому угодно, 
шушукаясь между собою, прикрывая свое незнание предположением, лишь только 
кажущимся вероятным. Но я возвращаюсь к прерванному рассказу.

Так вот, о том, что Тотила так скончался, римляне не знали, пока какая-то 
женщина из племени готов не рассказала им об этом и не показала его могилы. Но 
они, услыхав об этом и считая этот рассказ, может быть, выдуманным, прибыли на 
это место и без малейшего колебания разрыли могилу и вытащили оттуда труп 
Тотилы. Признав его, как говорят, и удовлетворив этим зрелищем свое любопытство 
(точного знания), они его вновь похоронили и тотчас обо всем донесли Нарзесу.

Другие о кончине Тотилы и об этой битве рассказывают иначе. Я считаю не лишним 
передать об этом. Говорят, что бегство войска готов произошло не без основания 
и не так бессмысленно, но что когда некоторые из римлян метали свои стрелы, то 
одна из них внезапно поразила Тотилу, без заранее обдуманного намерения со 
стороны пославшего эту стрелку, так как Тотила был одет, как простой воин, и 
находился в строю не на специально выбранном месте, а среди всех, не желая 
привлекать к себе внимания врагов или подвергать себя опасности специально их 
злоумышления. Но некая судьба так решила это и направила в тело человека