на себя явную смерть. Они не могут надеяться на лучшее или ждать, что, может 
быть, с ними произойдет нечто неожиданно благоприятное сверх 
[118]всякого чаяния, но сам бог определенно ведет их к наказанию за все 
содеянное ими прежде. Если свыше кому-нибудь назначено какое-либо испытание, те 
сами своей волей идут к этому наказанию. Помимо этого, вы идете на этот бой, 
подвергаясь опасности ради государства, хорошо организованного, они же, 
стараясь стряхнуть с себя узду законов, стремятся к государственным переворотам,
 и не думая, что они могут что-либо из того, чем владеют, передать своим 
наследникам, но хорошо зная, что все погибнет вместе с ними, живут надеждами 
только на сегодняшний день. Так что они достойны полного презрения. Тех, кто не 
связан ни законом, ни хорошим государственным управлением, покидает и всякая 
доблесть. И победа над ними естественно предрешена: она ведь обычно сопутствует 
доблести». Таковы были слова Нарзеса, Тотила же, видя своих готов с изумлением 
смотрящих на стройное и решительное римское войско, в свою очередь, созвав их, 
сказал им:

«Я созвал вас, сотоварищи по оружию, чтобы в последний раз обратиться к вам со 
словами увещевания, Я думаю, что после этой битвы не нужно уже будет никаких 
речей поощрения: в этот день целиком решится исход войны. Действительно, и нас 
и императора Юстиниана измучили и истощили все ваши силы те труды, битвы и 
несчастья, в которых нам пришлось жить очень долгое время. Мы устали от этих 
тяжких условий войны, так что, если мы победим врагов в сегодняшнем сражении, 
готам уже не придется больше вновь начинать войны, но обе стороны будут в 
достаточной мере иметь в понесенном в данном случае поражении вполне приличный 
предлог для того, чтобы ничего больше не делать. Потерпев в чем-либо тяжкие 
удары, люди никогда не решаются вторично идти на это дело. Если же 
необходимость усиленно толкает их на это, то в мыслях своих они протестуют, как 
бы „поднимаясь на дыбы“, так как души их приведены в ужас памятью о понесенных 
несчастьях. Слыша такие слова, воины, проявите всю свою доблесть и силу; не 
[119]откладывайте на другое время всю вашу решимость, с болью в сердце 
почувствуйте всю необходимость данного момента, не берегите своего тела для 
другой опасности. Не щадите ни оружия, ни коней; ведь в будущем они вам не 
понадобятся. Уничтожив все остальное, судьба сохранила нам на этот день самую 
высшую надежду. Закаляйте же свою храбрость и проявляйте неустрашимость. У кого 
надежда, как теперь у нас, висит на волоске, она не позволяет себе покачнуться 
ни на малейший момент времени. Если упустить благоприятную минуту 
представившегося случая, то, конечно, бессмысленно будет все последующее 
старание, как бы исключительно велико оно ни было: по самой сущности своей не 
нужна запоздалая доблесть, так как по миновании необходимости, она, конечно, 
становится несвоевременной и бесполезной. Итак, я думаю, вы должны приложить 
все усилия, чтобы возможно лучше использовать представляющийся вам бой, а затем 
получить возможность пользоваться благами, проистекающими отсюда. И прежде 
всего помните, что в настоящее время самое гибельное для вас – это бегство. 
Бегут люди, покидающие свой строй не по какой-либо другой причине, а только для 
того, чтобы сохранить себе жизнь. Но если следствием бегства является очевидная 
смерть, то тот, кто смело бьется, находится в гораздо большей безопасности, чем 
устремившийся в бегство. Что же касается этой толпы неприятелей, собранной из 
людей самых разных народов, мы ее по справедливости должны презирать. Этот союз 
людей, собравшихся отовсюду из-за жажды жалованья, не отличается ни верностью, 
ни спокойной силой, но, состоя из людей разных племен, он, конечно, и в мыслях 
своих не единодушен. Не думайте, что эти гунны, лангобарды, эрулы, нанятые за 
бог знает какие огромные деньги, будут сражаться за них до последнего издыхания.
 Не настолько уж для них дешева жизнь, чтобы считать ее на втором месте после 
денег. Я хорошо знаю, что они сознательно уже хотят быть достаточными трусами, 
только делая вид, что сражаются, или потому что 
[120]они получили плату, или выполняя тайные приказы своих вождей. Ведь люди не 
только то, что имеет отношение к войне, но даже и то, что вообще считается 
самым приятным, если все это приходится делать не по доброй воле, но насильно, 
или за плату, или по другой какой-нибудь необходимости, обыкновенно считают для 
себя не очень желательным и благодаря принуждению относятся к этому с 
отвращением. Так вот, исполненные такими мыслями, со всем воодушевлением 
двинемся на врагов в решительный бой».

31. Вот что сказал Тотила. Войска готовы были вступить в бой и были выстроены 
следующим образом. И с той и с другой стороны они стояли друг против друга 
непрерывным фронтом, образуя очень глубокую и по возможности длинную фалангу. 
Левый фланг римского войска занимали Нарзес и Иоанн, опираясь на холм; с ними 
был цвет римского войска. За тем и другим, помимо остальных воинов, следовало 
большое количество телохранителей и щитоносцев, а из варваров-гунны, отобранные 
по своей доблести. На правом крыле стояли Валериан и Иоанн Фагас («Обжора») 
вместе с Дагисфеем; здесь были поставлены остальные римские войска. Пешие 
стрелки из легионов, набранных в империи, приблизительно в числе восьми тысяч, 
были поставлены на обоих флангах. В центре фаланги Нарзес поставил лангобардов 
и племя эрулов и всех остальных варваров, велев им сойти с коней и поставив их 
пешими для того, чтобы в случае если они проявят трусость в битве или 
сознательно устроят предательство, они не могли сразу обратиться в бегство. 
Край левого крыла римского фронта Нарзес построил в виде угла, поставив там 
тысячу пятьсот всадников. Пятистам он приказал, в случае если римляне станут 
отступать, тотчас же идти им на помощь, а тысяче он велел, как только 
неприятельская пехота вступит в дело, тотчас же зайти ей в тыл и поставить ее в