| |
собою или вероломства самодержцев, то теперь виною несчастия были безрассудство
вождей их и их собственная глупость». Тогдашнее состояние Эллады представляется
автору настолько печальным и безнадежным, что быстрое завоевание ее римлянами
он считает благом для эллинов. Историк уверен, что его настроение разделяется
каждым здравомыслящим человеком, и потому он не боится, что труд его может
остаться незаконченным: наверное, найдутся многие, восхищенные прелестью
предмета, которые охотно доведут начатое дело до конца. «Неужели кто-либо, —
восклицает он, — может быть увлечен другим зрелищем или другими предметами
знания настолько, чтобы из-за них пренебречь предлагаемыми здесь сведениями?»
Между тем все изложение Полибия должно показать с ясностью, что не избегать, а,
напротив, искать следует владычества римлян, что владычество их достойно
похвалы, а не осуждения. В войну Персея с Римом сочувствие эллинов к царю
македонян прорвалось наружу как пламя, говорит историк, что, конечно,
свидетельствовало о желании эллинов освободиться от римских порядков. Однако
Полибий, умалчивая об этих последних, объясняет освободительное движение
эллинов только присущею человеку склонностью сочувствовать слабейшему. Труд
свой историк заканчивает выражением довольства существующим и благорасположения
к римлянам, а равно мольбою к богам о том, чтобы до конца дней положение его
оставалось неизменным. Отсюда понятно, почему автор останавливается в
недоумении перед последнею попыткою македонян (149—146 г. до Р. X.) свергнуть с
себя римское иго. «С избытком облагодетельствованные Римом», македоняне могли
соединиться около лже-Филиппа, фракийца Андриска, против римлян только в силу
божеского попущения: разгневанные боги желали покарать македонян. Он не
наговорится о добродетелях П. Сципиона Эмилиана и в подробном рассказе как бы
желает подольше насладиться воспоминаниями о первом знакомстве со знаменитым
римлянином, воином и государственным мужем без страха и упрека по изображению
Полибия 4 * . Если ко всему этому добавить, что во многих случаях историк
обнаруживает явную снисходительность к римлянам даже в оценке поведения их
относительно эллинов, что он воздает похвалы великодушию римлян и состраданию
их к несчастным как раз в то время, когда говорит о предательском образе
действий Калликрата в Риме и о готовности римлян воспользоваться его наветами,
то понятным становится смущение некоторых новых историков Эллады и критиков
Полибия. Правда, одни из них, как Моммзен, например, идут даже дальше нашего
автора в осуждении эллинов того времени и жалеют о том, что колебания и
нерешительность в римской политике дали им несколько лишних лет политической
независимости; зато другие встают на защиту эллинов против собственного их
историка и укоряют его в пристрастии к победителям, в несправедливости к
некоторой по крайней мере части эллинов.
II Политическая раздробленность Эллады и иноземные влияния
Внешнее политическое положение Эллады во времена Полибия было совсем не то,
какое занимала она до обращения Македонии в могущественную державу и до
образования нескольких сильных государств на развалинах обширной монархии
Александра Великого. На место одного исконного врага эллинов, великого царя
мидян, появились в течение одного столетия с небольшим в близком соседстве с
Элладою чуждые ей государства, из которых Македония, Сирия, Египет превосходили
ее в военном отношении. Там же, на востоке, возникли туземные царства: Пергам,
Парфия, Каппадокия, Понт, Вифиния. На западе образовалось грозное римское
государство, со второй половины III в. до Р. X. деятельно вмешивающееся в дела
македонско-эллинского мира.
Цари Македонии, эллины по происхождению * , господствовавшие над народом,
смешанным из собственных македонян, иллирян, фракийцев и иных варваров, не
принесли с собою эллинам ни мира внутри, ни безопасности извне; преемники
Александра оказались даже бессильными оградить Элладу от вторжения варварских
народов с севера: достаточно вспомнить опустошительный набег кельтов на
Македонию и Элладу в 280-278 гг. до Р. X. Собственная Эллада обратилась в арену
борьбы сначала между преемниками Александра, так называемыми диадохами, потом
между владыками новообразовавшихся царств. Цари Македонии взирали на нее только
как на источник военных средств и желали иметь в ней покорную союзницу в
достижении целей, не имевших ничего общего с ее собственным благополучием. От
херонейской битвы ( 338 г . до Р. X.) и до сражения при Пидне ( 168 г . до Р. X.
) македонские владыки стремились подчинить Элладу своим властолюбивым планам,
не останавливаясь для этого ни перед какими средствами: обманом, насильственною
переменою государственных учреждений в отдельных республиках, содержанием в них
гарнизонов, водворением тиранов, опустошением территории, истреблением жителей
или переселением их в далекие страны. После победы при Кранноне (август 322 г .
до Р. X.) в так называемую ламийскую войну наместник Македонии Антипатр
упразднил демократическое правление в Афинах, отняв право гражданства у всех
граждан, которые имели состояние меньше 2000 драхм; все бесправные граждане
числом около 12 000 осуждены были в ссылку частью во Фракию, частью на
иллирийский или италийский берег, частью в Ливию; Мунихий занят македонским
гарнизоном; афиняне обязаны возместить все военные издержки; афинские колонисты
выселены с острова Самоса; антимакедонские ораторы должны были быть выданы
Антипатру. Такою же беспощадностью и насилием сопровождалось дальнейшее шествие
Антипатра по Пелопоннесу от одного конца до другого: в большинстве городов он
установлял олигархию, изгонял, ссылал или умерщвлял строптивых и подозрительных,
наконец направился через Коринфский залив в Этолию, намереваясь не только
покорить этолян, единственных эллинов, остававшихся еще свободными, но и
выселить всех их в отдаленные части монархии Александра. Лишь вести из Азии
|
|
