большие расходы, а также на 
то, что такое предложение "чуждо христианскому духу, так как оно означало бы 
вновь ввергнуть этих людей в омут язычества".
     Если поверить утверждениям некоторых буржуазных и клерикальных авторов, то 
получится, что рабы души не чаяли в хозяевах, а хозяева – в рабах, рабовладелец 
был благодетелем, только для того приобретавшим раба, чтобы обратить его в 
добропорядочного христианина, спасти его душу и затем возвратить свободу. 
Колониальная действительность не имела ничего общего с этой сусальной 
рождественской открыткой.
     Работорговцы не только не стремились облегчить положение рабов или 
освободить их, а жесточайшими карами подавляли любые их попытки улучшить свою 
долю, а тем более вырваться на свободу. Когда в середине XIX в. участились 
восстания рабов, "либеральный" губернатор Пуэрто-Рико генерал Хуан Прим издал 
приказ (от 31 мая 1848 г.), согласно которому все негры и мулаты – рабы и 
свободные – за любое нарушение порядка предавались военно-полевому суду, 
который выносил приговор, не подлежащий обжалованию. Рабы за неповиновение 
карались смертной казнью, свободным неграм и мулатам отрубалась правая рука 
(Franco J. L. AfroAmerica, p. 110). Столь же "гуманно" относились власти к 
непокорным африканцам на Кубе и в Бразилии.
     Факты опровергают и утверждение Ф. Танненбаума об отсутствии в Латинской 
Америке расизма, расовой дискриминации. Кубинский марксист Рауль Сеперо Бонилья 
в работе "Сахар и аболиционизм" с предельной убедительностью показал, что 
расизм был свойствен кубинским плантаторам, как "либеральным", так и 
консервативным, в неменьшей степени, чем плантаторам США. Кубинские плантаторы 
оправдывали рабство мнимой расовой неполноценностью негров. "Они считали, – 
пишет Р. Сеперо Бонилья, – что цвет кожи превращал негра в раба, а белого – в 
господина" (Cepero Bonilla R. Azucar у abolicion. La Habana, 1971, p. 125). Эти 
взгляды пустили столь глубокие корни на Кубе, что даже противники испанского 
колониализма – руководители войны за независимость 1868-1878 гг. – вначале 
выступали против отмены рабства и только после серьезных поражений встали на 
путь аболиционизма.
     Но, может быть, иным было положение негров в Бразилии? Нет, категорически 
отвечает Ч. Боксер, известный специалист по истории Португалии и ее владений, 
"колониальная Бразилия была адом для черных" (Boxer Ch. Race Relations in the 
Portugese Colonial Empire. 1415-1825. Oxford, 1963, p. 114).
     Многочисленные данные показывают, что бразильские рабовладельцы продавали 
раздельно рабов – членов одной семьи. Более того, рабовладельцы со спокойной 
совестью торговали своими собственными "незаконнорожденными" детьми, прижитыми 
от невольниц. Закон, запрещающий продажу собственных детей, был принят в 
Бразилии только в 1875 г. (См.: Morner M. Op. cit., p. 117).
     Подобно другим рабовладельческим обществам, в Бразилии провинившихся рабов 
обваривали кипятком, зажаривали на медленном огне, подвергали другим изощренным 
пыткам. Всеми уважаемые плантаторы, сходившие за "приличных" и даже 
просвещенных людей, располагали в своих поместьях камерами пыток с набором 
палаческого инструмента, которым могла бы позавидовать сама "святая" инквизиция.
 Рабовладельцы подвергали "строптивых" рабов наказанию "новенас" – 
систематической порке в течение девяти или тринадцати дней, причем вызванные от 
ударов плетью рубцы для усиления пытки разрезались бритвой и натирались 
дьявольской смесью из мочи и соли. Жизнь раба на плантации начиналась с порки 
(двести ударов плетью) не за какую-либо провинность, а только для того, чтобы 
"объездить" его, запугать, отбить всякую охоту к сопротивлению и неповиновению. 
Рабовладельцы считали рабов существами низшего сорта, которыми можно было 
управлять, только применяя физические наказания. Это распространенное убеждение 
в расовой неполноценности рабов оправдывало режим ненависти и жестокости, 
который раб был не в силах изменить, ибо даже избиения со смертельным исходом 
оставались безнаказанными (Slavery in the New World, p. 77-78). Что же касается 
права раба купить себе свободу, то в Бразилии появилась возможность 
пользоваться этим правом только в 1871 г.
     Чем же тогда объясняется отсутствие в странах Латинской Америки цветного 
барьера, который имеется в Соединенных Штатах?
     Правильное объяснение этому явлению, на наш взгляд, дает американский 
исследователь Марвин Харрис. Он указывает, что в испанских колониях и в 
Бразилии негров и индейцев было в несколько раз больше белых. Между 1509 и 1790 
гг. в испанские колонии Нового Света иммигрировало всего 150 тыс. испанцев, еще 
меньше португальцев переехало в Бразилию, в то время как рабов было сюда 
ввезено за этот же период несколько миллионов.
     Иной была картина в британских владениях Вест-Индии. По данным переписи 
1715 г., там проживало 375 тыс. белых и 60 тыс. рабов, приблизительно в то же 
время в Бразилии из 300 тыс. населения рабы составляли третью часть. По данным 
1819 г., в Бразилии из 3618 тыс. жителей только 834 тыс., или меньше 20%, 
составляли белые, а в США из 9638453 человек их было более 80%, или 7866797 
(Slavery in the New World, p. 51-53). В том же году на Кубе из 553033 жителей 
313203 были цветными (или около 55%), включая 97 тыс. рабов (Ortiz F. Los 
negros esclavos. Habana, 1916, p. 22-23).
     Преобладание негритянского населения над белым вынудило последнее, как 
отмечает М. Харрис, создать буферную метисную группу. Этой группе вменялись 
определенные экономические и военные функции, которые не могли выполнять рабы, 
а белых для этого не хватало. В Бразилии такими функциями были: изгнание 
индейцев из сахароводческой прибрежной зоны, захват их в рабство, роль 
надсмотрщиков, охота за беглыми рабами (Slavery in the New World, p. 54). 
Последние две функции были характерны и для испанских колоний, в частности для 
Кубы. В испанских владениях мулаты составляли основную массу ополчения 
(милиции), которая в силу малочислен