страны, 
своего 'народа, его культуры, религии, цивилизации, ценностей, даже вообще 
Востока с традиционным для него приоритетом духовных ценностей всему западному, 
чужому, с характерными для него преимущественно материальными ценностями, 
погоней за прибылью, за улучшением качества жизни. Генеральная установка на 
противопоставление своего чужому и~~духовяого материальному тесно—нерсплетастся 
с под-
    
    черкиванием высокого морального стандарта цивилизационной традиции, 
противопоставленного аморальности капитализма, которая проявляется в отчуждении 
человека от средств производства, в безразличии общества к индивиду, в 
многочисленных иных пороках современного развитого мира.
    Смысл сопоставления очевиден. Да, мы не можем угнаться за развитыми 
странами с их динамичной экономикой и высокоразвитой техникой и технологией, с 
их бросающимся в глаза процветанием. Но мы в то же время хорошо видим неурядицы 
и моральные потери, являющиеся платой за прогресс. Нужен ли нам такой прогресс? 
Стоит ли за ним гнаться? Может быть, правильнее выбрать иной путь развития, в 
центре которого стояли бы собственные традиции и критерием которого были бы 
веками накопленные ценности? Словом, мы желаем остаться самими собой, т. е. тем,
 кем всегда были.
    Конечно, в такого рода позиции немало лукавства. Едва ли какая-нибудь из 
стран Востока отказалась бы, например, стать такой, как Япония. Но выше головы 
не прыгнешь. Не у всех есть потенции для достижения таких успехов. Следует 
считаться с реальностью. Реальность же такова, что народ не готов к радикальным 
изменениям — именно народ, причем даже тогда, котда объективные предпосылки 
(например, нефтедоллары Ливии или Ирана, где означенные мотивы популизма звучат 
наиболее громко) вроде бы позволяют достичь многого из еврокапиталистических 
стандартов. Неудивительно поэтому, что требования национально-культурной и 
национально-религиозной идентификации как бы пропускаются сквозь призму 
народного восприятия и обретают тот самый популистский характер, о котором идет 
речь. Национализм именно поэтому оказывается не буржуазным, а популистским.
    Диапазон конкретных модификаций его широк, а мощь потока в наши дни явно 
возрастает. В современном популизме представлены социалистические и близкие к 
ним течения, народно-религиозные с некоей социалистической или 
псевдосоциалистической окраской (доктрина М. Каддафи). Встречаются серьезные 
теории революционно-демократического характера (Ф. Фанон и его учение), 
культурно-цивилизационные доктрины типа негритюда (Л. Сенгор), а также порой 
достаточно наивные коллективистские конструкции (идеи А. Секу Type или Д. 
Цьерере). Все эти доктрины в конечном счете объединяются воединб генеральной 
идеей: Восток — это не Запад, нужно искать собственный путь развития. Но так 
как поиск идет по классическому методу проб и ошибок, то неудивительно, что он 
дает чаще всего негативный результат. Практически это означает, что 
популистские идеи мало помогают решению сложных проблем развития. Проблемы 
остаются, порой обостряются. В идейном плане это ведет к определенной 
радикализации, что, в частности, нашло свое выражение за последние годы в 
рассматривавшемся уже феномене увдамёнтализма.
    
    Дело в том, что ставка на национальную самодостаточность — это вынужденная 
реакция традиционного социального организма на неудачи в процессе развития. И 
чем больше эти неудачи, чем драматичнее разрыв между желаемым и возможным, 
между различными политическими силами, стремящимися к разным целям (особенно 
заметно это в странах ислама, где защитный панцирь традиции и стоящие на страже 
его силы прошлого наиболее сильны), тем мощнее оказывалась реакция 
сопротивления структуры, порой переходящая в реакцию отторжения всего нового и 
чужого. Собственно, именно эта реакция — точнее, ее идеологическое оформление — 
и есть фундамен-тализм, т. е. возвращение к истокам, к фундаменту. Смысл этого 
феномена — в резком разрыве со всякими попытками угнаться за чужими стандартами 
и вообще ориентироваться на них. В лучшем случае это замещается призывом к 
некоему иному развитию, в остальных — апелляцией к высшим изначальным 
религиозно-цивилизационным ценностям. В том, что фундаментализм наиболее 
отчетливо и с наивысшей силой проявил себя в странах ислама, а из исламских 
стран — в шиитском Иране, нет ничего удивительного. Более того, в свете всего 
сказанного именно этого и следовало ожидать, так как ислам — наиболее жесткая и 
сильная из религий Востока, а шиизм — наиболее радикальное из мусульманских 
идейных течений, наиболее фанатичное из них.
    Но фундаментализм свойствен не только миру ислама. Нечто похожее можно 
встретить и в Индии, где в качестве влиятельной оппозиции Конгрессу выступают 
религиозно-коммуналистские партии и группы, ориентирующиеся не только на 
индуистские, но и на древневедические духовные ценности' и традиции, не говоря 
уже о сикхах. И это особенно ощутимо в сегодняшней Индии, после убийства 
сикхами И. Ганди и разгрома индуистами мечети в Айодхье. Пожалуй, только 
динамичная дальневосточная цивилизация, демонстрирующая потрясающие успехи в 
развитии, свободна от подобного рода идей.
    Словом, тесная связь фундаментализма с неудачами в развитии (а в случае с 
шиитским Ираном — с неудачами в политике, ставившей своей целью ускоренное 
развитие) вполне закономерна. Мощь его — в силе неумирающей традиции. Правда, 
не стоит эту силу преувеличивать. Везде, кроме Ирана, это пока только тенденция,
 лишь в немногих случаях, как в Алжире.Судане или Афганистане, влиятельная. 
Больше того, тенденция, как можно полагать, едва ли имеющая сколько-нибудь 
серьезное будущее, что касается и Ирана. Похоже на то, что взрыв 
фундаментализма в 70 — 90-х годах может быть воспринят как отчаянная попытка 
противостоять болезненной ломке привычных социопсихологиче