го, наконец, 
возможность в условиях стабильности завершить свою программу преобразования 
страны по капиталистической модели с явной
    
    ориентацией на японскую ее модификацию. И хотя все эти меры восстановить 
статус-кво яе могли, а во Вьетнаме вовсе не имели успеха, в целом баланс сил, 
пусть несколько сместившийся в этом регионе в пользу коммунистического лагеря, 
был стабилизирован. Даже крушение южновьетнамского государства и последующий 
приход к власти коммунистических сил в Лаосе и Камбодже этот новый баланс уже 
не очень-то сильно поколебали. Тем более что 70-е годы, когда все это случилось,
 были уже временем упадка коммунистического лагеря. Приход марксистов к власти 
в Лаосе и особенно очевидно в Камбодже был уже чем-то вроде отчаянного 
пароксизма, карикатурной (в Камбодже) гримасы упомянутого лагеря.
    Хотя коммунистическое поле напряжения затронуло, таким образом, 
значительную часть Индокитая (нельзя забывать и о Бирме, военные власти которой 
в немалой мере питались за счет все тех же идей), Юго-Восточная Азия в целом и 
тем более в островной ее части оказалась в ином положении. Здесь было заметным 
соприкосновение обоих полей, но цивилизационный фундамент региона оказался 
менее податлив для коммунистических идей и более подходящ для капиталистических.
 Преимущество капитализма и воздействие соответствующего поля ощутили на себе и 
реализовали в первую очередь китайские мигранты-хуацяо, сыгравшие роль дрожжей 
в экономическом тесте Юго-Восточной Азии. А коль скоро процесс начался, то в 
условиях нейтральности буддийского цивилизационного пласта и слабости 
исламского именно конфуцианский пласт сыграл решающую роль в развитии стран 
региона. В сочетании с Японией, Южной Кореей, Гонконгом и Сингапуром страны 
Юго-Восточной Азии, за исключением четырех индокитайских (Вьетнама, Лаоса, 
Камбоджи и Бирмы), настолько усилили, особенно за последние десятилетия, 
капиталистическую активность, что баланс сил на Дальнем Востоке и в 
Юго-Восточной Азии вновь изменился в пользу некоммунистического юга. Этому 
содействовал и общий кризис марксистского социализма, вынудивший 
коммунистические страны, прежде всего Китай, уже в 70-х годах пойти на 
радикальные реформы и тем заметно подорвать позиции прежде столь высоко 
чтившейся и тщательно соблюдавшейся утопической доктрины.
    Африка южнее Сахары
    Африка, при всей несопоставимости этого полуконтинента (южнее Сахары) с 
метарегионом Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, являет собой, пусть в 
миниатюре, аналогичную картину. Здесь тоже ясно фиксируются два 
противоборствующих поля — капиталистическое и коммунистическое. Однако 
цивилизационный фундамент в Африке неизмеримо слабее, слаба и социальная база 
власти с ее не институционадизированной административной структурой. Поэтому 
ситуация вакуума здесь власти оказалась почти перманентной, а роль
    457
    
    внешних воздействий, случайных обстоятельств огромной. Иными словами, все 
сорок с лишним молодых государств Тропической и Южной Африки с самого своего 
появления на свет были легко подвержены влиянию извне. Не имея иммунитета, они 
покорно воспринимали тот или иной поток идеологического или политического 
влияния, который затем мог перекрываться противоположным до характеру. Только 
после этого многие из африканских стран обретали, наконец, желанный иммунитет.
    Стоит еще раз обратить внимание на то, что влияние марксистского социализма 
было в Африке очень заметным с первых же шагов деколонизации. О причинах этого 
уже немало было сказано. Но важно добавить, что в ряде случаев это влияние 
держалось на прямом и активном вмешательстве, как то было в Анголе, Эфиопии, 
Мозамбике, Намибии, где на протяжении десятка, а то и полутора десятков лет шли 
непрерывные войны и соответственно потоком шло советское оружие, не говоря уже 
о специалистах, а то и солдатах, вроде кубинцев в Анголе. Впрочем, это же 
влияние, пусть в иной форме, ощущалось и в других странах вроде Танзании, Ганы, 
Гвинеи, Мадагаскара, Мали, Зимбабве. Список можно продолжить, но ситуация и без 
этого ясна: Африка оказалась податлива для распространения коммунистических 
идей. Правда, для закрепления там этих идей она была непригодна.
    Капиталистическое влияние тоже не имело благодатной почвы для успеха в 
Африке. Но иммунитет, вырабатывавшийся по мере разочарования в марксистском 
социализме, способствовал его усилению. Иллюзии, связанные с утопическими 
идеями, улетучивались, а реалии жизни вынуждали прошедшую через эксперименты 
страну выбирать наконец рыночно-капиталистический путь. Чем дальше, тем большее 
количество африканских стран проходило этот тяжелый путь, а общий кризис 
марксистского социализма на рубеже 80 — 90-х годов окончательно прояснил все 
связанные с прошлыми заблуждениями проблемы. На сегодняшний день баланс 
политических сил в Африке убедительно свидетельствует о крахе иллюзий. 
Коммунистическое поле напряжения практически исчезло или исчезает буквально на 
глазах. Его место уверенно занимает поле капиталистическое. Однако это еще 
отнюдь не означает, что Африка быстро превращается в суму буржуазных государств.
 Для этого у молодых африканских государств многого еще не хватает. Одно Африка 
имеет в достатке — горький опыт недавних заблуждений.
    Этот опыт совершенно по-новому ставит сейчас проблему взаимоотношений 
негритянских стран Африки с ЮАР. Дело даже не только в реформах, направленных 
на изживание апартеида, хотя эти реформы сыграли едва ли не решающую роль в 
изменении отношения к ЮАР во всем мире. Дело еще и в том, что ЮАР — это витрина 
капитализма в Африке и что по мере разочарования в коммунистических