| |
(кочевников и полукочевых
семитских племенных групп) или Прикаспия (индоевропейцев) способствовали
быстрому экономическому, техническому и культурному развитию региона в целом и
всех его древних центров в частности.
Неудивительно, что именно в Западной Азии, чья цивилизация не только
возникла раньше других, но и развивалась быстрее и энергичнее их, имела более
выгодные условия для такого развития вследствие постоянных контактов с соседями
и обмена нововведениями, чаще, нежели в других древних очагах мировой культуры,
возникали новые идеи и совершались важные открытия едва ли не во всех областях
производства и культуры. Гончарный круг и колесо, металлургия бронзы и железа,
боевая колесница как принципиально новое средство ведения войн, различные формы
письма, от пиктограмм до алфавита,— все это и многое другое генетически
восходит именно к Западной Азии, через посредство народов которой нововведения
со временем становились известными в остальном мире, включая и иные очаги
первичной цивилизации.
Ускоренные темпы эволюции и технического прогресса сыграли свою роль в том,
что именно в государствах Двуречья ранее всего дал знать о себе процесс
приватизации, что именно в Западной Азии этот процесс достиг наивысшего для
древневосточных обществ уровня и что в результате этого здесь сложились те
исключительные варианты структуры (финикия, Вавилон), в которых степень
частнособственнической активности намного вышла за пределы обычной для
неевропейских обществ нормы. Финикийцы не были абсолютно независимой и
автономной структурой; напротив, они ухитрялись благополучно существовать и
даже процветать лишь под покровительством все тех же восточных держав, которые
по ряду причин были заинтересованы в существовании финикийского феномена и, во
всяком случае, не препятствовали ему. Высокие темпы приватизации и развития
общества Вавилонии вызвали к жизни исключительные в своем роде и до известной
степени защищавшие частнособственническую активность правовые нормы типа
законов Хаммурапи. И хотя те же законы с гораздо большей силой ограничивали
произвол собственника в интересах государства, они сыграли определенную роль в
том, что именно в Западной Азии централизованная администрация была вынуждена в
большей степени, чем где-либо, считаться с частными собственниками. Да и сама
эта администрация, временами опиравшаяся на серьезную силу, отличалась не
слишком большой степенью сакрализации: хотя правители Западной Азии нередко
обожествлялись, уровень их обожествления был в целом намного ниже того, что был
характерен для Египта или Китая.
Все эти особенности, да еще в сочетании с политическим полицентризмом и
этнической мозаикой древней Западной Азии, обусловили не только сравнительную
неустойчивость здесь централизованной администрации, но и явственную тенденцию
к частой смене политически господствующих этносов, а затем и «мировых» держав.
И это тоже один из важных показателей более низкого уровня консервативной
стабильности Западной Азии и большей открытости ее для изменений. В этом смысле
западноазиатский регион стоял ближе других к античному миру, хотя степень этой
близости ни в коей мере не следует преувеличивать: ее было достаточно для
великого эксперимента Александра и практики эллинизма, но явно недостаточно для
того, чтобы подобный эксперимент, длившийся почти тысячелетие (включая эпохи
романизации и христианизации, смену господства эллинистических государств
римским, а затем и византийским), заложил фундамент для «европеизации» Западной
Азии или хотя бы плодотворного синтеза западноазиатской и европейско-античной
структур. Как будет показано в последующих разделах работы, исламизация
западноазиатского региона в исторически кратчайший срок наглядно подтвердила,
что фундаментальные основы восточной структуры и после тысячелетнего
эксперимента оказались практически непоколебленными. Тем более все сказанное
относится к тем очагам древневосточной цивилизации, которые не отличались
заметной открытостью к инновациям и много более очевидно, нежели
западноазиатский, развивались за счет преимущественно собственных внутренних
потенций на основе все той же фундаментальной восточной структуры.
Что касается Египта и Китая, то эти две цивилизации, несмотря на их
отдаленность друг от друга, весьма близки между собой. В силу ряда существенных
причин, к числу которых следует отнести большую этническую гомогенность,
исторически сложившуюся и устойчивую тенденцию к слиянию
политико-административной власти с религиозно-этическим авторитетом, да и еще
ряд важных факторов, государство здесь было много более устойчивым, чем в
Западной Азии (об Индии речь пойдет особо). Политическая администрация была
незыблемой и, главное, почти автоматически регенерировала после катаклизмов
очередного цикла, а величие обожествленного правителя (сына Неба или сына
Солнца), выступавшего в функции связующего единства и первосвященника,
считалось несомненным и неоспоримым.
Соответственно очень большую роль в Египте и Китае играли отношения
централизованной редистрибуции и тотальный контроль над населением, с массовым
привлечением его к исполнению многочисленных и тяжелых трудовых повинностей. И
наоборот, частнособственническая активность была существенно ограничена и
находилась под строгим надзором властей, не говоря уже о том, что вся правовая
система — точнее, официально фиксированная система правительственных
регламентаций — была отчетливо сориентирована на защиту интересов всесильного
государства. Общая для обеих цивилизаций едва ли не центральная фигура
жреца-чиновника различалась лишь акцентом: в Египте он был на слове «жрец», а в
Китае — на слове «чиновник». Это маловажное на первый взгляд различие было,
однако, весьма существенным. В Египте акцент вел к противопоставлению интересов
храма центральной власти, что в итоге привело к сакрализации сословия жрецов,
тогда как в Китае противоположный акцент, в сочетании с общей тенденцией
примата этики над религией, вел к оттеснению собственно ритуально-религиозных
фу
|
|
