ь, что 
система политической администрации в традиционных восточных обществах 
базировалась на весьма прочных, фундаментальных социальных основах. Общество в 
лице прежде всего крестьянства не претендовало на права и правовые гарантии, не 
ставило перед властями требований об уважении и достоинстве. Это общество 
довольствовалось минимумом нормативных стандартов и выше всего ценило их 
незыблемость, а в конечном счете — тот самый отеческий порядок, ту самую 
крепкую руку с палкой, которая одна только и могла, по существующим и 
восходящим в глубокую древность представлениям, обеспечить столь желанную для 
крестьянина стабильность его существования. И метафора о «поголовном рабстве» 
на Востоке во многом восходит именно к этой психологии, столь разительно 
контрастирующей с теми стандартами, что были выработаны в рамках гражданского 
общества в античности, — при всем том, что там рядом с гражданами существовали 
и противопоставленные им в правовом и социальном плане рабы, рабы настоящие, в 
полном смысле этого слова, а не по своей психологии.
    
   Традиционное восточное общество и его потенции
    Если традиционное восточное общество и его базовая основа — крестьянство — 
в принципе вполне соответствовали классическому восточному государству, если 
между обоими этими институтами было достаточно гармоничное взаимодействие, если 
государство уверенно доминировало и господствовало над обществом, а общество 
было заинтересовано именно в этом, то резонно ставить вопрос о том, каковы 
потенции эволюции восточных структур (именно в плане потенций эволюции 
общества). Государство, опирающееся на власть-собственность, имеющее немыслимо 
высокий статус, абсолютное могущество, высший авторитет, полную власть, — такое 
государство само по себе ни в какой эволюции не заинтересовано. От добра добра 
не ищут! Традиционное восточное государство в наивысшей степени консервативно и 
заинтересовано в устойчивой стабильности и в регенерации в случае кризиса. 
Тенденция его эволюции — от неполной устойчивости к полной, от недостаточной 
централизации к наивысшей из возможных, от критически ослабленного состояния 
(если таковое наступило) к полной силе. Собственно, в этой тенденции 
проявляется и та динамика исторического процесса с ее спирально-цикловым 
движением, о которой уже достаточно подробно шла речь. Но это государство. И 
хотя именно государство в традиционных восточных обществах определяет структуру 
в целом, теоретически можно поставить вопрос о потенциях социума.
    Только что на примере вопроса о крестьянских восстаниях уже было сказано о 
том, что традиционный восточный социум не только соответствовал восточному 
государству, но и был заинтересован в сохранении статус-кво. Если бы дело 
обстояло иначе, общество в лице определенных влиятельных его слоев вполне могло 
бы — скажем, в те же моменты массовых народных движений, крестьянских восстаний 
— избавиться от ненавистной ему опеки всесильного государства и создать нечто 
новое. Впрочем, иногда нечто подобное действительно проявляло себя — «вспомним 
о сектантских движениях карматов или даосов, создававших свои государства. Но 
не следует путать видимость с реальностью, выдавать желаемое за действительное. 
Да, карматы или даосы подчас создавали новые государственные образования, в 
рамках которых государство принимало религиозно-сектантскую форму и несколько 
внешне видоизменялось. Но менялась ли при этом его суть? Становилось ли оно 
более демократичным? Не претендующим на абсолютное повиновение подданных и 
власть над ними? Открывающим принципиально новые просторы для эволюции?
    Нет и еще раз нет. Все эти государства, да и вообще все теократические 
структуры (а речь идет в данном случае именно о них), наиболее заметной из 
которых в позднем средневековье можно считать тибетское- государство далай-ламы,
 сохранившее свой традиционный облик и после включения его в цинскую империю, 
принципиально отличались от остальных разве что тем, что чиновниками в них были 
священники, а функции политической администрации выполняла религиозная 
организация. Во всем же остальном это не только были типичные восточные 
государства с их претензией на абсолютную власть, но и в некотором смысле 
государства в квадрате, ибо верхи в рамках этих государств претендовали не 
только на светскую, но еще и на духовную абсолютную власть над низами. И даже 
если роль палки, функции аппарата насилия, выполняло при этом духовное давление,
 суть ситуации от этого не менялась. Общество в рамках такого рода 
теократического государства могло быть только еще более приниженным, 
невежественным и отставшим в своем развитии, чем в обычном восточном 
государстве.
    Вернемся к исходному тезису: традиционный восточный социум полностью 
соответствовал своему государству и, более того, был заинтересован в сохранении 
этого соответствия, в дальнейшем пребывании под давлением со стороны 
государства. Любое ослабление давления, связанное с ослаблением государства, 
вело к критическим явлениям и вызывало нарушения, которые болезненно 
сказывались на социуме. Неудивительно поэтому, что социум в форме народных 
массовых движений обычно выступал за ликвидацию нарушений и возвращение к 
желанной норме, что он был в не меньшей мере, нежели государство, заинтересован 
в сохранении устойчивой консервативной стабильности. Но если так, то как 
обстоит дело с потенциями средневекового восточного социума? Вопрос можно 
поставить и еще конкретнее: как выглядели и в чем проявлялись эти потенции — 
если они все же были — на средневековом Востоке, особенно накануне или в 
условиях уже начавшейся колонизации?
    И хотя более детально об этой проблеме пойдет речь в следующем томе, 
уместно сделать сейчас несколько замечаний общего характера. О крестьянстве как 
важнейшем базовом элементе традиционного восточного общества уже шла речь. И 
хотя крестьянство социально не безлико а в его среде всегда была пусть 
небольшая, но влиятельная прослойка людей богатых и связанных с рынком, с 
частной собственностью, в целом интересы крестьян вполне очевидны: существующий 
статус-