Видимо, немалую роль в консервации отсталости Африки сыграло и рабство. Не 
столько как институт (рабство как институт было известно всему миру а в 
цивилизованных обществах Азии сохранялось веками и кое-где дожило почти до 
наших дней), сколько как важный элемент нормы отношения к человеку. 
Иноплеменник в Африке — как, впрочем, и повсюду — всегда не считался за 
человека. Его можно было убить, даже съесть (сердце или печень поверженного 
врага считались придающими съевшему мужество). Можно было помиловать и включить 
в свою общность и в семью на правах ее младшего члена, зависимого 
неполноправного человека. Можно было продать на вывоз, чем и занимались 
арабские и иные купцы в Африке еще задолго до появления там первых европейцев.
    Этническая рассредоточенность и обилие языковых, этнических и иных граней 
содействовали тому, что чужеземцев в Африке всегда было много. Рабом мог стать 
любой — стоило лишь ему уйти за пределы небольшой зоны обитания его родного 
коллектива. Отношение же к чужеземцу как к рабу во многом формировало общее 
отношение к человеку и к человеческой жизни как таковой. Она мало чего стоила и 
к ней относились легко. Тем более это было характерно для больших политических 
объединений, вожди которых убивали противников тысячами и не останавливались 
перед тем, чтобы с той же бесцеремонностью и жестокостью обеспечивать 
абсолютное повиновение подданных. О гуманности и милосердии, о человечности в 
том смысле, как об этом говорится в формирующих сознание цивилизованных обществ 
древних религиозных или философских текстах (достаточно напомнить об учении 
Конфуция, о поисках упанишад), в таких условиях говорить не приходится. Отнюдь 
не стремясь как-то реабилитировать португальскую и всю европейскую работорговлю 
с ее бесчеловечным отношением к африканцам (а ведь христианство как раз учило 
человечному отношению к людям, что и делает эту работорговлю со всеми ее 
жестокостями не просто бесчеловечной, но цинично-мерзкой), стоит все же еще раз 
заметить, что не она сама по себе повлияла на отставание Африки. Она просто 
использовала то, что уже там было.
    На примере африканской работорговли видно, что в тех нередких случаях, 
когда ставка была высокой, а дело сулило неслыханные барыши, 
частнособственническая страсть к наживе сметала со своего пути все остальное, 
включая и набожные поучения католических патеров, которые в той же Конго, 
видимо, проповедовали христианское человеколюбие. В условиях работорговли эта 
проповедь не могла иметь успеха, о чем и свидетельствуют сектантские 
выступления в Конго. И все же жители Конго и других районов Африки, в частности 
Южной, не могли не воспринять кое-чего от христианства как развитой религиозной 
доктрины, которая пропагандировалась к тому же веками. Но, во-первых, они 
неизбежно воспринимали эту доктрину, иначе, чем европейцы, сочетали ее со 
своими привычными верованиями и представлениями в сложном синкретическом 
синтезе, под знаменем которого и формировались еретические движения. А 
во-вторых, христианство мало что сумело привнести в привычный образ жизни и 
культуру местного африканского населения, как то, впрочем, касается и ислама на 
суданском севере. В конечном счете христианизированное меньшинство африканцев 
(как и его исламизированное меньшинство в Судане) так и не становилось более 
передовым или развивавшимся более быстрыми темпами. Привнесенные религии в 
Африке (в отличие от того, что бывало в других регионах) так и не сумели 
заполнить цивилизационный вакуум. Развитие континента и после этого шло 
чрезвычайно замедленными темпами.
    
   Глава 16
   Государства и общества средневекового Востока
    Хотя эпоха восточного средневековья выделена в работе условно, ибо 
структурно государства и общества в средние века оставались теми же, что были и 
в древности, средневековый Восток тем не менее являет собой сущностно нечто 
новое, достаточно своеобразное по сравнению с восточной древностью. Разница не 
только в степени и уровне развития, что следует признать естественным и само 
собой разумеющимся (как-никак, а восточное средневековье — это полторы-две 
тысячи лет эволюции, пусть прежде всего цикличной, но также и поступательной); 
разница в качестве, в совершенстве самой структуры как таковой и, что особенно 
важно, в цивилизациоином ее обрамлении. Конечно, цивилизационное качество 
восточных структур выявило себя еще в древности, о чем уже упоминалось, когда 
шла речь о специфике Западной Азии, Китая или Индии, не говоря уже о Египте. Но 
в средние века эта специфика не просто углубилась, она видоизменилась. 
Во-первых, потому, что лишь оформлявшиеся древние индо-буддийская и 
китайско-конфуцианская цивилизации обрели за полторы-две тысячи лет свой 
завершенный облик, устойчивые нормы жизни и системы ценностей: что-то отсеялось 
и ушло в прошлое, что-то вышло на передний план и стало определяющим и т.п. 
Во-вторых, потому, что вся ближневосточная зона оказалась под влиянием новой, 
возникшей именно в средние века исламской цивилизации, корни которой уходят как 
в древний Ближний Восток, так и в иудео-христианскую традицию, не говоря уже об 
иранском влиянии с его зороастризмом и административно-политической культурой.
    Иными словами, средневековый Восток в цивилизационном плане стал много 
более определенным, чем то был Восток древний. Развитые религиозные системы 
(ислам и индо-буддизм) и приравненная к ним мощная этико-идеологическая система 
конфуцианства -сущности по делили между собой сферы не только культурного и 
политического, но также и идейного, религиозного, мировоззренческого 
воздействия, которое в свою очередь формировало как образ жизни и менталитет 
людей, так и формы их привычной социально-семейной жизни, административные 
связи и государственность. Даже в тех регионах, где, как в Юго-Восточной Азии, 
заметно воздействие разных, а то и всех трех великих восточных 
религиозно-цивилизационных систем, каждая из них представлена своими 
специфическими элементами, достаточно легко вычленяющимися. Впрочем, о 
специфике циви