| |
день в ее дом. Крайнее
ожесточение овладело женщиной. Часто она старалась раздразнить против себя
разбойников ругательствами и проклятьями. Но когда никто ни со злости, ни из
жалости не хотел убить ее, а она сама устала уже приискивать пищу только для
других, тем более теперь, когда и все поиски были напрасны, ее начал томить
беспощадный голод, проникавший до мозга костей, но еще сильнее голода
возгорелся в ней гнев. Тогда она, отдавшись всецело поедавшему ее чувству
злобы и голода, решилась на противоестественное - схватила своего грудного
младенца и сказала: "Несчастный малютка! Среди войны, голода и мятежа для
кого я вскормлю тебя? Уримлян, даже если они нам подарят жизнь, нас ежидает
рабство; еще до рабства наступил уже голод, а мятежники страшнее их обоих.
Так будь же пищей для меня, мстительным духом для мятежников и мифом,
которого одного недостает еще несчастью иудеев, для живущих!" С этими
словами она умертвила своего сына, изжарила его и съела одну половину;
другую половину она прикрыла и оставила. Не пришлось долго ожидать, как
перед нею стояли уже мятежники, которые, как только почуяли запах гнусного
жаркого, сейчас же стали грозить ей смертью, если она не выдаст
приготовленного ею. "Я сберегла для вас еще приличную порцию", - сказала она
и открыла остаток ребенка. Дрожь и ужас прошел по их телам, и они стали
перед этим зрелищем, как пораженные. Она продолжала: "Это мое родное дитя, и
это дело моих рук. Ешьте, ибо и я ела. Не будьте мягче женщины и
сердобольней матери. Что вы совеститесь? Вам страшно за мою жертву? Хорошо
же, я сама доем остальное, как съела и первую половину!" В страхе и трепете
разбойники удалились. Этого было для них уже чересчур много, этот обед они,
хотя и неохотно, предоставили матери. Весть об этом вопиющем деле тотчас
распространилась по всему городу. Каждый содрогался, когда представлял его
себе перед глазами, точно он сам совершил его. Голодавшие отныне жаждали
только смерти и завидовали счастливой доле ушедших уже в вечность, которые
не видывали и не слыхивали такого несчастья.
5. Случай этот быстро сделался известным также и среди римлян. Многие
отказывались ему верить, другие почувствовали сострадание, но большинство
воспылало еще большей ненавистью к народу. Тит и по этому поводу принес свое
оправдание перед Богом и сказал: "Мир, религиозную свободу и прощение за все
их поступки я предлагал иудеям, но они избрали себе вместо единения раздоры,
вместо мира - войну, вместо довольствия и благоденствия - голод; они
собственными руками начали поджигать святилище, которое не хотели сохранить,
и они же являются виновниками употребления такой пищи. Но я прикрою теперь
позор пожирания своих детей развалинами их столицы. Да не светит впредь
солнце над городом, в котором матери питаются таким образом. Такой пищи
более уже достойны отцы, которые и после подобного несчастья все еще стоят
под оружием". Говоря таким образом, Тит внутренне был убежден, что эти люди
дошли уже до полнейшего отчаяния и, испытав все, уже более не способны
одуматься; вот если бы они еще не пережили всего этого, тогда можно было бы
еще надеяться на перемену их образа мыслей.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
По окончании валов, когда и действие таранов оказалось безуспешным, Тит
приказал поджечь ворота; вскоре после этого против его воли был подожжен
также и храм.
1. Когда оба легиона окончили валы в З-й день месяца лооса, Тит
приказал привезти тараны и направить их на западную галерею внутреннего
храмового двора. Еще раньше против этой стены работал шесть дней, не
переставая, сильнейший таран, но без всякого успеха; также неудачны были
попытки других стенобитных орудий. Мощные по своей величине и сочленению
камни ничему не поддавались. Но другие в то же время подкапывали основание
Северных ворот и после долгих усилий выломали передние камни, однако сами
ворота, поддерживаемые внугренними камнями, устояли. Тогда римляне отчаялись
в успешности машин и рычагов и установили лестницы на галерею. Иудеи не
мешали им в этом, но как только те взбирались уже наверх, многих сбрасывали
со стены, а других убивали в схватке, многие были заколоты в тот момент,
когда они оставляли уже лестницы, но не успели прикрыться щитами; некоторые
лестницы, как только они наполнялись вооруженными, были опрокинуты сверху
иудеями. Последние, впрочем, и сами тоже теряли много людей. Знаменосцы,
которые хотели водрузить наверху знамена, сражались за них не на жизнь, а на
смерть, так как потеря их считается величайшим позором, однако иудеи
овладели знаменами и избили, наконец, всех, влезших наверх. Тогда остальные,
устрашенные участью погибших, отступили. Римляне все без исключения,
совершив какиелибо подвиги, пали; из среды же мятежников храбрейшими
показали себя те самые, которые выдвигались и в предыдущих сражениях, и,
кроме них, еще Элеазар, племянник тирана Симона. Когда Тит убедился, что
пощада чужих святынь ведет к ущербу и гибели его солдат, он отдал приказ
поджечь ворота.
2. В то именно время к нему перешли Анан из Эммауса, кровожаднейший из
соратников Симона, и Архелай, сын Магадата. Они надеялись на милость ввиду
того, что оставили иудеев в тот момент, когда победа была на их стороне. Эта
уловка только возмутила Тита, и так как он узнал еще об их жестокостях
против иудеев, то он с большой охотой отдал бы их на казнь. "Только нужда, -
сказал он, - пригнала их сюда, но отнюдь не добровольное решение; помимо
того, не достойны пощады люди, бежавшие из родного города после того, как
сами предали его огню" - Тем не менее он смирил свой гнев ради раньше
данного им слова и отпустил их обоих, не поставив их, однако, в одинаковое
положение с остальными перебежчиками. Тем временем солдаты подожгли
|
|
