несомненно, была апогеем развития земной цивилизации!

Взять хотя бы 
Александра Эйфеля(1832—1923 гг.), чья великая башня попросту дезавуирует 
значение всех войн и всех революций как xix, так и xx века, опозорившего себя 
перед Историей патологической страстью к разрушению того, что принято называть 
мировой гармонией в ее земном воплощении.


Самая, пожалуй, знаковая фигура Золотого века — 
Александр Пушкин(1799—1837 гг.), который сам по себе и целая эпоха, и революция 
в словесности, и неиссякаемый поток шедевров, и дерзкий вызов сложившимся 
стереотипам общественной морали.




Н. Рушева. Пушкин и дама


Духом вызова сложившимся стереотипам проникнута значительная часть творческого 
наследия автора бессмертного «Евгения Онегина», наследия, которое было 
беспощадно изрезано цензурными ножницами и во времена Николая Первого, и в 
советские, и в постсоветские времена.

Этим бунтарским духом проникнуты такие поэмы, как «Царь Никита и сорок его 
дочерей», «Гаврилиада», «Монах» и другие произведения великого Пушкина. Ну а 
если поднимать тему безнравственности, то нужно заметить, что некоторые главы 
абсолютно хрестоматийного «Евгения Онегина» критики умудрялись называть 
«безнравственными», не беря на себя труд аргументировать свои выводы.

В стихотворении Пушкина «Городок» волею редактора была вымарана 21 строка и 
заменена одна фамилия, которую ни в коем случае нельзя было произносить.

Это была фамилия русского поэта Ивана Баркова.

И великий Пушкин ответил вполне адекватно на такой грубый выпад цензуры. Очень 
скоро Петербург, а за ним и другие российские города облетела рукописная поэма 
«Тень Баркова», которая повергла в шок и цензоров, и всех ханжей, еще не 
разучившихся читать то, что написано пером и невозможно вырубить топором:

		Однажды зимним вечерком,
		В борделе на Мещанской,
		Сошлись с расстриженным попом:
		Поэт, корнет уланский,
		Московский модный молодец,
		Подьячий из сената
		И третьей гильдии купец,
		Да пьяных два солдата.
		Всяк, пуншу осушив бокал,
		Лег с блядью молодою
		И на постели откачал
		Горячею елдою.
		Кто всех задорнее ебет?
		Чей хуй средь битвы рьяной
		Пизду курчавую дерет,
		Горя, как столб румяный?
		О землемер и пизд, и жоп!
		Блядун трудолюбивый!
		Хвала тебе, расстрига поп,
		Приапа жрец ретивый!

Думаю, не требуется обладать уж очень богатым воображением, чтобы представить 
себе реакцию критиков и благонамеренной читающей публики. Что до критиков, то 
один из разночинцев-полуинтеллигентов дошел до того в своем стремлении показать,
 как он болеет за народную нравственность, что гневно обвинил великого русского 
драматурга 
Александра Островского(1823—1886 гг.) в «циничном эротизме» его драм 
«Воспитанница» и «Гроза».

Начиная с середины XIX века число таких «критиков» стремительно росло благодаря 
страстному желанию этой интеллигенции в первом поколении как можно быстрее 
занять свое место под солнцем, ее жгучей зависти к высокородным «счастливчикам» 
типа Пушкина, а также комплексу неполноценности в сочетании с не слишком 
благополучной генетикой.

Противостоять им, активно льющим воду на мельницу официальной цензуры, 
осмеливались лишь хорошо образованные и духовно свободные аристократы, и делали 
они это в самых вызывающих формах, впрочем вполне адекватных давлению 
мракобесия.