детях в такой роли…

И вот во время процесса судья говорит, что в ходе детального 
революционногорасследования «обнаружились и самые противоестественные грехи» 
обвиняемой, после чего по его знаку в зал вводят восьмилетнего мальчика и 
девочку чуть старше его — детей Марии Антуанетты и Людовика XVI. Им, испуганным,
 голодным, претерпевшим всевозможные издевательства тюремщиков, начали задавать 
вопросы, от которых, по свидетельствам очевидцев, краснели даже рыбные торговки,
 сидевшие на местах для публики.

— А скажи-ка, дитя мое, — обращался к малышу общественный обвинитель Гебер, — 
когда твоя мать занималась с тобой греховными забавами, она…

И так далее, на что мальчик обязан был дать утвердительный ответ, равно как и 
девочка.

Марию Антуанетту за все «такое» приговорили к смертной казни.

Один из судей цинично заметил после вынесения приговора: «Революция никому не 
мстит, она лишь избавляется от скверны».

Что говорить, если главный монстр этой революции — Робеспьер, самый кровожадный 
из всех известных Истории революционеров, был искренне возмущен этим судебным 
процессом!

16 октября 1793 года Мария Антуанетта взошла на эшафот.

Направляясь к гильотине, она случайно наступила на ногу одного из палачей и 
проговорила свои последние слова: «Прошу прощения, мсье, это было не намеренно».




КСТАТИ:

«Когда пятилетний Моцарт, только что отбежав от клавесина, растянулся на 
скользком дворцовом паркете, и семилетняя Мария Антуанетта, единственная из 
всех, бросилась к нему и подняла его, — он сказал: „Я на ней женюсь“, и когда 
императрица Мария-Терезия спросила его, почему, — „Из благодарности“.

Скольких она и потом, Королевой Франции, поднимала с паркета — всегда 
скользкого для игроков — честолюбцев — кутил, крикнул ли ей кто-нибудь из 
благодарности — «Да здравствует королева!», когда она в своей тележке проезжала 
на эшафот…»

Марина Цветаева






А весной следующего, 1794 года, пришел черед Дантона. Когда его везли в тележке 
к месту казни, он, указывая на дом, где жил Робеспьер, крикнул: «Сегодня я, а 
завтра он отправится туда же!»

Уже стоя на эшафоте, он обратился к палачу: «Покажи эту голову народу, она того 
стоит…»

Через три месяца беспрерывных казней, когда, по выражению Гете, «один мерзавец 
вытеснял другого», когда людей ради ускорения процесса стали судить и 
приговаривать к смерти уже не индивидуально, а большими группами, палач показал 
народу и голову главного головоруба — Робеспьера.

Вместе с ним казнили более сотни наиболее рьяных революционеров, после чего 
буржуазия наконец-то установила элементарный порядок, при котором террор был 
объявлен вне закона, а люмпен-пролетарии перестали льстиво именоваться 
«основной производительной силой общества».

Были упразднены революционные комитеты в провинциях и в самом Париже, где уже 
не наблюдалось бесплатных трапез для городского дна.

Все это, естественно, не произошло само собой и не было следствием воцарения 
здравого смысла на руинах революционного безумия, а было прямым следствием 
очередного государственного переворота. Этот переворот, названный 
термидорианским, так как произошел он от термидора (27 июля 1794 года), не был 
озвучен орудийными залпами и ревом обезумевших толп, напротив, он был, можно 
сказать, камерным, но решительным и быстрым. Члены Конвента из числа «новых 
богачей» (или «новых французов»), некие Тальен, Фрерон, Баррас и другие, 
добились принятия декрета об аресте радикалов, препятствующих выходу Франции на