момент, когда он собирался раскурить сигару…
— Пепел сигары, — предположил я…
— Я сказал: «В момент, когда он собирался раскурить сигару», — сурово перебил 
меня Бурдон. — Целехонькая сигара торчала у него в зубах. Валетт откинулся на 
спинку кресла. Но перед ним на столе лежали бумаги. Горящая спичка выпала из 
его пальцев и подожгла их. Они сгорели. К счастью, стол был накрыт стеклом, и 
пожара не произошло.
Труп писателя обнаружила его секретарша, работавшая в соседней комнате. Девушка 
перепугалась. Она издали поглядела на покойника (счастливое обстоятельство, как 
вы поймете из дальнейшего) и помчалась ко мне как ближайшему другу своего шефа. 
Я с первого взгляда понял, что в помощи он уже не нуждается. От той же 
секретарши я узнал, что недели две назад мой друг приступил к новому 
произведению. Вне всякого сомнения, пепел на столе хранил тайну его работы. 
«Как жаль, всхлипнула девушка, обожавшая своего патрона, — что этот дурацкий 
пожар лишил читающую публику нового шедевра. Теперь никто никогда не узнает 
последних мыслей покойного…» «Никто никогда», — машинально повторил я.
Но мой ум уже пробудился. Я внимательно осмотрел пепел. Бумага сгорела, но 
некоторые наблюдения, некоторые сведения, сообщенные девушкой, привели меня к 
мысли, что произведение, возможно, исчезло не окончательно. Меня охватила дрожь 
от предвкушения чудесного открытия.
У Валетта нет семьи. Он жил уединенно, а меня назначил своим душеприказчиком. Я 
с величайшими предосторожностями извлек тело из-за стола. Затем заказал 
прозрачный колпак, установил его на столе, чтобы сохранить в первозданном виде 
кучку пепла, и запретил кому-либо входить в комнату. Я уверен, что место 
происшествия осталось нетронутым. Валетта похоронили. Завтра я получу 
необходимые инструменты и приборы, и мы сможем приступить к делу.
— Вы хотите сказать, что… — начал я, не сумев скрыть крайнего удивления.
— Я хочу сказать, что мы впряжемся в дело воссоздания сгоревшего произведения, 
не жалея сил и проявляя чудеса мышления, словно от этого зависит наша жизнь. 
Кроме того, мы возьмем на вооружение все, что предлагает нам современная наука. 
Я еще никогда не решал столь каверзной задачи. Из кучки пепла вернуть к жизни 
литературное произведение — на это не жаль никаких усилий!
— Но, Бурдон, вы же сказали, что все сгорело! Осталось лишь ничто…
— Великие философы утверждают, что ничто суть иллюзия. «В самой совершенной 
пустоте, которую мы можем себе представить, — говорил Бергсон, — остается наше 
сознание». У нас, кстати, осталось куда больше — пепел. Сия драгоценная материя 
пропитана мыслью. Будущее покажет, сможет ли ее вернуть на свет наша мудрость. 
Но хватит болтовни. Я хочу показать вам арену наших будущих подвигов. Завтра 
приступаем к серьезной работе.
Я послушно последовал за Бурдоном, хотя настроен был скептически. И все же его 
слова меня заинтриговали.
По пути он изложил все, что сообщила ему секретарша покойного, мадемуазель Ланж.

«Примерно за четверть часа до смерти, — сказала она, мсье Валетт попросил 
принести чернильницу. Я поняла, что он закончил по меньшей мере часть своего 
произведения и намерен переписать все начисто. Он имел обыкновение писать 
черновики своих произведений карандашом, затем переписывал их начисто чернилами 
и уже этот текст давал мне для перепечатки. Именно эту последнюю копию, 
написанную чернилами собственной рукой, он хранил как рукопись. В таких случаях 
он писал великолепным правильным почерком».
Я спросил мадемуазель Ланж, не знает ли она, над каким произведением работал 
мой бедный друг. Она ответила, что не знает, но начал он его две недели назад. 
Ее очень удивила тщательность, с которой он хранил свой секрет; с «таинственным 
и хитрым видом» — я повторяю ее слова. В последний день, когда она принесла 
чернильницу и приблизилась к столу, он выглядел смущенным, «словно застигнутый 
за шалостью школьник», и наклонился вперед, прикрывав работу. На решетке камина 
догорали скомканные листы, по-видимому, это были первые черновики, и она 
удивилась, что хозяин не выбросил их, как обычно, в корзину для бумаг. Больше 
ничего она не знает.
— Это, — нерешительно заговорил я, — нам не в помощь. Если уничтожены и все 
черновики…
— Как раз наоборот, мой дорогой Менар, сия информация крайне ценна, особенно 
если сравнить ее с моими первыми собственными наблюдениями.
— А именно?
— На столе перед моим другом лежали только два листка… Но вот мы и на месте. 
Увидите все сами. Рекомендую вам ничего не трогать и по возможности не дышать.
Мы вошли в рабочий кабинет. Ничем не примечательный стол писателя был покрыт 
стеклом, которое прикрывал прозрачный колпак, что позволяло увидеть два 
скрюченных комочка пепла, открытую чернильницу, ручку с пером и сгоревшую 
спичку. Тут же лежал раскрытый бювар с закрепленным в его кожаных уголках 
листком промокательной бумаги. Промокашка была цела, только местами порыжела.
— Ну что? — осведомился Бурдон.
— Промокашка, — поспешил сказать я. — Текст мог отпечататься на ней в обратном 
изображении…
Бурдон метнул на меня возмущенный взгляд.
— Что это за загадка, если решение столь просто? Смотрите: на промокашке нет и 
следа чернил.
— В самом деле… — растерянно произнес я. — И что же?
— Приглядитесь лучше. Не думайте пока о произведении. Вначале мы изучим все 
«формальные» элементы в широком смысле этого слова. Кстати, именно таков метод