Ноги меня уже не слушались, и я опустился на сидение. Лучше бы я умер сразу. В 
центре стола лежало огромное блюдо. Я не сразу понял - что же на нем... на нем 
лежал расчлененный труп молодого поросенка. С каким изуверством, с какой 
холодной, хирургической тщательностью его детское тело было препарировано! Мой 
разум, казалось, сейчас оставит меня, но я пересилил свой ужас и отвел глаза от 

несчастного. Лучше бы я сразу ослеп... Прямо рядом со мной лежала мертвая рыба. 
В 
ее глазах отражался ужас, с которым она приняла свою смерть. Нельзя было без 
содрогания смотреть на обугленное ее тело, слезы вновь застили мне глаза, и я 
протянул руку за салфеткой. Увы - моя рука наткнулась на тела помидоров, с 
которых... о господи... с них же сняли кожу... Я отшатнулся и встал. Панорама, 
достойная маркиза де Сада, открылась моим глазам. Зверски задушенные в бочке 
баклажаны; трупы грибов, лежащие в беспорядке друг на друге; обнаженные и 
разодранные на части мандарины... нет тех слов, которые могли бы описать тот 
кровавый ужас. Участники бойни хладнокровно, и даже с каким-то хищным азартом 
резали, кромсали и тут же пожирали трупы несчастных. 
      В моей голове как набат бухали почему-то одни и те же слова: "Гроб. Гроб! 

Гроб!!" Сознание стало покидать меня, когда я увидел, как одна девушка схватила 

стакан и выпила кровь убитых помидоров. Каким же чудовищем надо быть, чтобы 
пропустить через мясорубку тела креветок, бросить в получившееся месиво 
замаринованные (!!) трупы оливок, и, полив все это кровью убитого подсолнечника,
 
жрать с хрустом, чавканьем, облизывая губы... 
      На стене над столом, венчая всю эту вакханалию, висела деревянная копия 
человека, зверски распятого на кресте - может это тоже был знакомый моего 
приятеля?... 
      Я боялся показать свои чувства - кто знает - на что еще способны эти 
изверги, в 
которых нет ничего человеческого, ничего животного и растительного! Видя, тем 
не 
менее, мою растерянность, мне предложили для храбрости выпить настойку на телах 

виноградинок! Этого я уже выдержать не смог. Опрокинув на своем пути медленно, 
в 
мучениях умирающую ёлку, сбросив на пол банку, в которой плавали 
полуразложившиеся тела анчоусов, сбив кастрюлю, набитую доверху ужасным 
месивом мертвечины (они цинично называли это "салат"), я выскочил из этого 
бесовского логова, и несся по холоду домой, не разбирая дороги. С тех пор я 
больше 
не хожу в гости. Я не знаю - как мне дальше жить? Как жить среди всех этих 
исчадий 
ада, которые бессердечно попирают и уничтожают самое святое - жизнь!