почувствованная любовь, но ошибочно было бы думать, что из-за них она родится.
   Таким образом зарождается и крепнет идея национального призвания. 
Национальный мессианизм, помимо всякого определенного содержания, в него 
влагаемого, есть прежде всего чисто формальная категория, в которую неизбежно 
отливается национальное самосознание, любовь к своему народу и вера в него. 
Содержание это, вместе со славянофилами, можно видеть в церковно-религиозной 
миссии - в явлении миру "русского Христа", можно, вместе с Герценом и 
народничеством, видеть его в социалистических наклонностях народа, можно, 
наконец, вместе с революционерами последних лет, видеть его в особенной, 
"апокалиптической", русской революционности, благодаря которой мы совершим 
социальную революцию вперед Европы, эти противоположные или различные 
содержания 
имеют формальное сходство, суть разные выражения национальной миссии. И этот 
мессианизм появляется во все эпохи и у всех народов в пору их национального 
подъема; это общая форма сознания национальной индивидуальности.
   Национальный дух стихийно выражался в разных сторонах национального 
творчества, но не отверждается ни в какой из них в особенности, как на это 
справедливо указывается. Но совершенно ошибочно, однако, отсюда делается иногда 

еще дальнейшее заключение, что и не должно стремиться к его осознанию. 
Стремление найти логос национального чувства, понять и привести к возможной 
отчетливости идеал национального призвания неистребимо коренится в самом этом 
чувстве, которое, как и всякое глубокое чувство, не довольствуется 
инстинктивным 
самосознанием, но ищет своего логоса. Пусть все попытки его определения 
относительны и изменяются в истории, это нисколько не есть возражение против их 

правомерности. Работа национального самосознания идет безостановочно вместе с 
историческим ростом нации, причем в этом своем росте она делает все новые 
попытки самоопределения. Здесь происходит нечто подобное тому, что мы наблюдаем 

при росте личного самосознания.
   Это самоопределение бывает органически связано со всем 
религиозно-философским 
мировоззрением и представляет собой одно из его частных приложений. Потому при 
общем различии мировоззрений, обусловливающем разность восприятий и оценок, 
никоим образом не может получиться одинаковая национальная идеология. Так, 
например, у религиозных мыслителей типа А.С. Хомякова, Ф.М. Достоевского, 
конечно, не может быть одинаковой философии русской истории, как у 
рационалистического, безрелигиозного интеллигента, и то, что для одного 
представляется пережитой аберрацией ума, для другого как раз явится наиболее 
ценным. Поэтому, при всей стихийности национального чувства, едва ли может быть 

одинаковая философия нации, то в то же время едва ли можно только поэтому 
воздерживаться от такой философии.
   Идеал национального мессианизма требует своего выражения в некоторой 
идеальной проекции, а в то же время неизбежно становится и нормой для суда над 
действительностью. Народность представляет собой идеальную ценность не как 
этнографический материал, не своей внешней оболочкой - плохо для национального 
самосознания, если только к этому и сводится оно, - но как носительница 
идеального признания высшей миссии. Потому чистейшее выражение духа народности 
представляют собой его "герои" (в Карлейлевском смысле) или "святые" (в 
религиозном смысле). Вот почему каждый живой народ имеет и чтит, как умеет, 
своих святых и своих героев. Они те праведники, ради которых существует сырой 
материал этнографической массы, в них осуществляется миссия народа. Они самый 
прекрасный и нежный цветок, расцветающий на ветвях дерева, которое имеет 
толстый 
и грубый ствол и глубоко уходящие в землю корни. Самое существование народа 
оправдывается лишь его праведностью, верностью своему призванию и своему 
служению. Высоким призванием своим не только возвышается народ, но им он и 
судится. Национальная вера находится в трагическом конфликте с печальной 
действительностью; она колеблется, порою как будто гаснет, потом опять 
возрождается под волнами разных впечатлений. Такому огненному испытанию 
подвергается теперь и наша национальная вера в "святую Русь", в тот "святой 
остаток", ради которого - в высшем смысле - только и существует "Россия". 
Национальная вера не только не уполномачивает к самодовольству и 
самовосхвалению, но она обязывает быть требовательным, неумолимым, жестким, она 

понуждает к самобичеванию и самообличению. Те, сердце которых истекало кровью 
от 
боли за Родину, были в то же время ее нелицемерными обличителями. Но только 
страждущая любовь дает право на это национальное самозаушение, там же, где ее 
нет, где она не ощущается, поношение Родины, издевательство над матерью, 
проистекающее из легкомыслия или духовного оппортунизма, вызывает чувство 
отвращения и негодования. Национальный мессианизм есть поэтому жгучее чувство, 
всегда колеблющееся между надеждой и отчаянием, полное страха, тревоги, 
ответственности. Он не только не закрывает неприглядной действительности, 
стоящей в таком противоречии с высокой миссией, но ее сильнее подчеркивает. "О, 

недостойная избранья, ты избрана", - вырвалось однажды у Хомякова. И это