нравы, там хранятся и уставы", говорит он, но прибавляет: "От запада до востока 

нет человека без порока". При том же "в дураке и царь не волен", а между тем 
"один дурак бросит камень, а десять умных не вытащат". Это действие 
человеческого несовершенства, нравственного и умственного, исключает 
возможность 
устроиться вполне хорошо, тем более что если глупый вносит много вреда, то 
умный, иногда, больше. "Глупый погрешает один, а умный соблазняет многих". В 
общей сложности приходится сознаться: "Кто Богу не грешен, царю не виноват!" 
Сверх того, интересы жизни сложны и противоположны: "Ни солнышку на всех не 
угреть, ни царю на всех не угодить", тем более что "до Бога высоко, до царя 
далеко".
   Общественно-политическая жизнь, таким образом, не становится культом 
русского 
народа. Его идеалы - нравственно-религиозные. Религиозно-нравственная жизнь 
составляет лучший центр его помышлений. Он и о своей стране мечтает именно как 
о 
"Святой Руси", руководствуясь в достижении святости материнским учением Церкви. 

"Кому Церковь не мать, тому Бог не отец", говорит он.
   Такое подчинение мира относительного (политического и общественного) миру 
абсолютному (религиозному) приводит русский народ к исканию политических 
идеалов 
не иначе как под покровом Божиим. Он ищет их в воле Божией, и, подобно тому как 

царь принимает свою власть лишь от Бога, так и народ лишь от Бога желает ее над 

собою получить. Такое настроение естественно приводит народ к исканию 
единоличного носителя власти, и притом подчиненного воле Божией, т.е. именно 
монарха-самодержца.
   Это психологически неизбежно. Но уверенность в невозможности совершенства 
политических отношений приводит народ не к унижению их, а, напротив, к 
стремлению в возможно большей степени повысить их, посредством подчинения их 
абсолютному идеалу правды. Для этого нужно, чтобы политические отношения 
подчинялись нравственным, а для этого, в свою очередь, носителем верховной 
власти должен быть один человек, решитель дел по совести,
   В возможность справедливо устроить общественно-политическую жизнь 
посредством 
юридических норм народ не верит. Он требует от политической жизни большего, чем 

способен дать закон, установленный раз навсегда, без соображения с 
индивидуальностью личности и случая. Это вечное чувство русского человека 
выразил и Пушкин, говоря: "закон - дерево", не может угодить правде, и поэтому 
"нужно, чтобы один человек был выше всего, выше даже закона". Народ издавна 
выражает то же самое воззрение на неспособность закона быть высшим выражением 
правды, искомой им в общественных отношениях: "Закон что дышло - куда 
поворотишь, туда и вышло", "Закон что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет".

   С одной стороны, "всуе законы писать, когда их не исполнять", но в то же 
время закон иногда без надобности стесняет: "Не всякий кнут по закону гнут", и 
по необходимости "нужда свой закон пишет". Если закон поставить выше всяких 
других соображений, то он даже вредит: "Строгий закон виноватых творит, и 
разумный тогда поневоле дурит". Закон, по существу, условен: "Что город, то 
норов, что деревня, то обычай", а между тем "под всякую песню не подпляшешься, 
под всякие нравы не подладишься". Такое относительное средство осуществления 
правды никак не может быть поставлено в качестве высшего "идеократического" 
элемента, не говоря уже о злоупотреблениях. А они тоже неизбежны. Иногда и 
"законы святы, да исполнители супостаты". Случается, что "сила закон ломит" и 
"кто закон пишет, тот его и ломает". Нередко виноватый может спокойно говорить: 

"Что мне законы, когда судьи знакомы?"
   Единственное средство поставить правду высшею нормой общественной жизни 
состоит в том, чтобы искать ее в личности, и внизу, и вверху, ибо закон хорош 
только по тому, как он применяется, а применение зависит от того, находится ли 
личность под властью высшей правды. "Где добры в народе нравы, там хранятся и 
уставы". "Кто сам к себе строг, того хранит и царь, и Бог". "Кто не умеет 
повиноваться, тот не умеет и приказать". "Кто собой не управит, тот и другого 
на 
разум не наставит". Но эта строгость подданных к самим себе хотя и дает основу 
действия для верховной власти, но еще не создает ее. Если верховную власть не 
может составить безличный закон, то не может дать ее и "многомятежное 
человеческое хотение". Народ повторяет: "Горе тому дому, коим владеет жена, 
горе 
царству, коим владеют многие".
   Собственно говоря, правящий класс народ признает широко, но только как 
вспомогательное орудие правления. "Царь без слуг, как без рук" и "Царь благими 
воеводы смиряет мира невзгоды". Но этот правящий класс народ столь же мало 
идеализирует, как и безличный закон. Народ говорит: "Не держи двора близ 
княжева 
двора" и замечает: "Неволя, неволя боярский двор: походя поешь, стоя выспишься".