После погрома 1938 года оба маминых брата бежали в Америку, а бабушка приехала 
к нам. После сорокового года жизнь пошла трудная: сначала война, потом 
капитуляция, потом немецкая оккупация. Вводились новые законы, один строже 
другого, особенно плохо пришлось евреям. Евреи должны носить жёлтую звезду, 
сдать велосипеды, евреям запрещалось ездить в трамвае, не говоря уж об 
автомобилях. Покупки можно делать от трех до пяти, и притом только в 
специальных еврейских лавках. После 8 вечера нельзя было выходить на улицу и 
даже сидеть в саду или на балконе. Нельзя было ходить в кино, в театр, никаких 
развлечений. Запрещается заниматься плаванием, играть в хоккей или теннис, 
словом, спорт тоже под запретом. Евреям нельзя ходить в гости к христианам, 
еврейских детей перевели в еврейские школы. Ограничений все больше и больше».
       Дневник Анны Франк со скрупулёзностью препаратора и детской 
непосредственностью фиксирует ужесточение гитлеровского режима. В начале июля 
Марго получила повестку из гестапо: явиться немедленно. Франки, не дожидаясь 
репрессий, перебрались в заранее приготовленное убежище. В самом центре 
Амстердама, позади конторского помещения, принадлежавшего прежде отцу Анны, 
была оборудована специальная квартира, где в течение двух лет скрывались восемь 
евреев — семья Франков, супруги ван Даан с сыном Петером и зубной врач Дуссель.
       Положение этих людей было малоприятным, хотя по сравнению с другими 
евреями, вынужденными прятаться в чуланах, заброшенных шахтах, на чердаках, 
Франки жили покоролевски. В их убежище можно было мыться, читать, готовить 
пищу и даже в темноте постоять у раскрытого окошка. Но ощущение постоянного 
страха убивало душу, безысходность приводила к отчаянию. Анна изо всех сил 
пыталась сопротивляться. Когдато она не выказывала должного прилежания в учёбе,
 теперь же поняла, что занятия по обыкновенным учебникам — её протест против 
рабского положения. Она много читает, решает задачи, методично ведёт классные 
тетради. Ни школы, ни класса уже не существует, большинства сверстников уже нет 
в живых, но Анна пытается сохранить в своём воображении мир таким, каким он был 
когдато, не дать ему окончательно исчезнуть и распасться.
       «Мне так хочется когданибудь снова очутиться среди друзей, радоваться 
вместе с ними, беззаботно и весело смеяться».
       Постепенно в её дневнике проявляются качества настоящего писателя: она с 
большим мастерством и недетской наблюдательностью представляет читателю 
обитателей убежища, их привычки, смешные особенности. Восемь человек, 
собравшиеся в тесной квартирке, подавленные страхом, не были святыми или 
ангелами, они были самыми обыкновенными людьми, ссорились и отравляли друг 
другу и без того нелёгкую жизнь по пустякам. «Вот уже десять дней как Дуссель 
не разговаривает с ван Дааном». Анна же в отличие от взрослых проявляла 
необыкновенную мудрость: «Теперь надо сдерживать свои чувства, быть 
мужественными, стойкими, без ропота принимать свою судьбу, делать то, что в 
наших силах и надеяться на Бога. Кончится же когданибудь эта страшная война, 
станем же мы когданибудь опять людьми, а не только евреями!»
       Анну все больше и больше захватывает её дневник. Она начинает понимать, 
что в чудовищной действительности жить воображением — значит спасаться, значит 
оставаться собой, значит не дать насилию победить.
       «Когда я пишу, все разрешается, горе проходит, мужество снова оживает во 
мне. Однако — и это для меня важный вопрос — смогу ли я когданибудь написать 
чтото значительное, стану ли я журналисткой или писательницей? Надеюсь, что да,
 всем сердцем надеюсь!..»
       Однажды Анна увидела изза оконной занавески девочку, которая спокойно 
разгуливала по двору. Познакомиться ей, еврейке, с соседкой было нельзя, зато 
никто не мог запретить разыграться воображению Анны. Так появился целый рассказ 
о жизни незнакомки, целиком выдуманный.
       Конечно, порой Анна падала духом, теряла надежду. «Меня неотвязно 
преследует мысль: не лучше ли было бы нам не прятаться, не лучше ли умереть и 
не переживать эти ужасы? Тогда наши спасители не подвергались бы опасности, а 
это главное. Но мы боимся даже подумать об этом, мы слишком цепляемся за жизнь, 
в нас ещё звучит голос природы, и мы надеемся, надеемся, что все хорошо 
кончится. Пусть бы только чтонибудь произошло, даже если это неизбежно, пусть 
нас расстреляют, — нет ничего хуже этой неизвестности, она совсем нас измучила. 
Пусть уж придёт конец, хоть самый жестокий, по крайней мере будем знать — 
победили мы или погибли».
       В тринадцать лет девочка уже сталкивается с предательством и с 
самоотверженностью. Она понимает, что есть люди, которым она обязана жизнью, и 
она чувствует себя перед ними в долгу: «Наши покровители, они помогают нам до 
сих пор и, надо надеяться, благополучно выведут нас на волю. Иначе им придётся 
разделить судьбу всех тех, кто спасает евреев. Никогда ни единым словом они не 
намекнули нам, какая мы обуза, а мы действительно обуза! Никогда мы не слышали 
жалоб на то, как им с нами трудно».
       Страницы этого необыкновенного дневника интересны ещё и тем, что 
читатель видит, как взрослеет юная душа, как приходит она к важным обобщениям, 
как формируются ценности. Этот дневник — бесценное свидетельство рождения 
Человека.
       «А теперь меня мучают сложные вопросы. Я поняла, что даже отец, как бы я 
его ни любила, не может заменить мне весь мой прежний мир… Почему есть на свете 
война? Почему люди не могут жить мирно? К чему эти ужасные разрушения? Почему 
ежедневно тратятся миллионы на войну, а на медицинскую помощь, на искусство да 
и на бедных нет ни гроша? Почему люди должны голодать, когда в других частях 
света гниют продукты? Почему люди такие сумасшедшие? Не верю, что в войне 
виноваты только видные деятели, только правительства и капиталисты. Нет, и