относящиеся к его "нашпигованным окорокам".
      Через неделю Марлон объявился с обручальным кольцом – четыре группы 
жемчужин, вделанных в платину. Прежде чем сообщить об этом "важном сюрпризе", 
он долго рассматривал мой мизинец.
      Когда я вышла из больницы и в течение первых недель приходила в себя, 
Марлон часто сопровождал меня в кино или возил обедать в ресторан. При этом он 
неизменно использовал свою вторую машину, старый "фольксваген", забитую банками 
изпод пива, обертками «Макдональдса» и страницами из старых журналов. В чем бы 
я ни была – в вечернем платье или в шелковом сари, – эта мусорница на колесах 
постоянно отвозила меня в ресторан, как премьерминистра. А шикарный белый 
«Тандерберд» – подарок Марлону Сэма Голдвина за роль в одном из фильмов – 
неизменно оставался в гараже для сугубо частных поездок Брандо. Такой фетишизм 
был неотъемлемой чертой Марлона.
      От Марлона всегда можно было ожидать "сюрпризов". Однажды, накануне 
Рождества, он уехал из ЛосАнджелеса. Я и все друзья были уверены, что он – в 
Японии, где начинались в это время съемки "Сайонаре". Ночью в сочельник Марлон 
мне позвонил, я говорила с "Коралловым берегом", отелем в Гонолулу.
      "Марлон, что ты делаешь на Гавайях?"
      "Понимаешь… Ну… (бормотание)… мне показалось, что тебе будет приятно ко 
мне приехать…"
      Я, конечно, так и сделала. Отец Марлона отвез меня в аэропорт. Но в 
Гонолулу я два часа слонялась по зданию аэропорта в ожидании Марлона. Я была 
взбешена. Интуиция мне подсказывала, что это время он тратит на измену. Как я 
узнала позже, он приводил в порядок комнату, ликвидируя следы ночных шалостей. 
По дороге из аэропорта я упорно молчала. Марлон нарушил тишину: "Ты бесишься, 
что прождала меня два часа? Ну так сделай чтонибудь, взорвись!"
      Мы ехали со скоростью 100 километров. Я повернулась и дала ему пощечину, 
он едва справился с управлением и затормозил.
      "Почему ты это сделала?"
      "Ты мне это сам посоветовал", – невозмутимо ответила я.
      Я ударила коголибо первый раз в жизни. Кто мог знать, что это предвещает 
наши многочисленные бои в будущем…
      Последние дни моего безбрачия проходили в крайнем возбуждении. Были ли мы 
действительно влюблены друг в друга? Меня мучили сомнения. Способен ли Брандо 
на чтонибудь еще, кроме поверхностных чувств? Он, конечно, экстраординарный 
мужчина, но своей личностью, находящейся постоянно в штопоре, способен был 
пробуравить мне мозг. И еще – для него искусство заменяло жизнь.
      Вернувшись из Японии, Марлон привез элементы восточной культуры и стал 
требовать от меня, чтобы наши вечера проходили "пояпонски". Для Брандо это 
означало, что я должна была носить традиционную одежду гейш. В длинной юбке и в 
деревянных туфлях кланяться, стоя на коленях на циновке, подносить ему чашку 
сакэ, вытирать его лоб влажным полотенцем, смеяться его шуткам и позволять ему 
заглядывать мне под кимоно на предмет выяснения, есть ли там нижнее белье.
      Нередко Марлон пускался в самокопание. "Нам необходимо любить, – говорил 
он в такие минуты. – Это единственный смысл нашей жизни. А я не могу любить. Не 
могу найти человека, который заставил бы меня забыть о себе. Но я этого очень 
хочу".
      День свадьбы – 11 октября 1957 года – даже для калифорнийской осени 
выдался слишком жарким. Утром в «Пазадене» Марлон купил свадебную цепь, потом 
надел наряд, выбранный для этой церемонии: черный плащнакидку на голубой 
костюм с воротничком, на голове – черная фетровая шляпа, прочно надвинутая на 
уши, в руках – трость. Только Марлону этот наряд мог показаться подходящим – у 
него было свое чувство изящного.
      Вдруг до меня дошло, что я не могу венчаться в христианской церкви без 
букета белых лилий. После нескольких звонков в СанФранциско за ними был 
отправлен самолет, и церемония задержалась на несколько часов. Когда лилии 
наконец прибыли, я была так измучена, что сказала бы «да» и бабуину…
      Первая брачная ночь ничем не отличалась от наших предыдущих ночей. Марлон 
не выказал ни особой галантности, ни рвения, ни энтузиазма, свойственных 
молодому новобрачному. Я была разочарована, что мы не отправляемся в свадебное 
путешествие, не пересечем Тихий океан, не посетим ни одну из европейских столиц.

      Став мадам Брандо, я превратилась в голливудскую знаменитость. Но с 
изменением нашего статуса изменились и наши отношения. Помолвленные, мы 
ссорились и мирились, поженившись, стали меньше ссориться, но и гораздо меньше 
общаться.
      Даже рождение маленького Кристиана Деви не улучшило наших отношений. "Ни 
ребенок, ни женитьба не изменят того, к чему я привык в жизни", – говорил мне 
Марлон. Ребенок доставлял ему наслаждение: он щекотал его и убаюкивал. Со мной 
же он был очень холоден.
      Мы оба чувствовали, что развод неизбежен, но Марлон был против, часто 
повторяя французский афоризм: "Узы брака так тяжелы, что нести их надо вдвоем".
      …Однажды утром, собрав вещи, я взяла Деви на руки и покинула наш дом. 
Менее чем через месяц после моего отъезда, когда я читала в своей комнате, 
позвонил Джей Кантер, помощник Марлона. В возбуждении он выкрикивал отдельные 
слова: "Анна, это ужасно… Я у Марлона… Он в жутком состоянии… напился таблеток… 
связал себе руки (интересно, мелькнула у меня мысль, как он ухитрился это 
сделать?..) Он перед бассейном… Он… хочет туда броситься!"
      "Помешайте ему! Удержите, – крикнула я в трубку. – Я сейчас буду". Бегом 
спустилась к машине, не посмотрев даже, следит ли няня за Деви. И через