их
я сам  видел подвергавших  опасности и покой,  и здоровье, и  жизнь свою на
войне Отечественной,  что они  приписывают теперь лавры  ее одной и  той же
причине с врагами, против  которых они так неустрашимо, так ревностно тогда
подвизались;  что  нынче,  в  угождение  им, они  жертвуют  и  собственными
трудами, и  подвигами, и ранами,  и торжеством, и славою  России, как будто
ничего этого никогда не бывало!

Вооруженный неоспоримыми  документами, я  опроверг в изданной  мною некогда
особой книге ложное показание  Наполеона, будто в кампании 1812 года легкие
войска наши  не нанесли  ни малейшего вреда  его армии.  Теперь приступаю к
другому  вопросу,  к  опровержению  того,  будто  армия  Наполеона  погибла
единственно от стужи, настигшей неожиданно и в необыкновенное время года, а
не от других обстоятельств; будто она погибла:

Во-первых,  не  от  искусного  занятия нашей  армией  тарутинской  позиции,
прикрывавшей   хлебороднейшие  губернии   и  в   то  же   время  угрожавшей
единственному  пути неприятельского  сообщения,  позиции, на  которой князь
Кутузов обещанием мира успел  усыпить Наполеона на столько времени, сколько
нужно ему было для возрождения нашей армии.

Во-вторых, не от заслонения Калужского пути при Малоярославце, чем принудил
он  Наполеона обратиться  на Смоленский  путь, опустошенный  и бесприютный.

В-третьих,  не   от  флангового  марша  армии   от  Тарутина  до  Березины,
прикрывавшего,  подобно тарутинской  позиции, все  жизненные и  боевые наши
подвозы,  которые шли  к  нам из  хлебороднейших губерний,  и вместе  с тем
угрожавшего заслонить единственную отступательную черту, невольно избранную
неприятелем, как скоро бы он малейше на ней замедлил.

В-четвертых,  не от  усилий, трудов  и храбрости наших  войск, расстроивших
единство  неприятельской   армии  при  Малоярославце,   Вязьме  и  Красном.

В-пятых, не  от чудесного соединения, почти  в определенный день у Борисова
на Березине, трех армий, пришедших: одна из-под Москвы, другая из Финляндии
и от Пскова, третья из