согласились с ним, но сказали, что приказы не обсуждаются, а выполняются – они 
поступают сверху.

Алексахин взял в прокуратуре три запечатанных конверта с непросмотренными 
оперативными материалами, изъятыми из моего служебного сейфа при обыске в 1953 
году. Конверты он отдал в секретариат Серова и больше их никогда не видел. Я не 
могу вспомнить всего, что находилось у меня в сейфе, но знаю наверняка, что там 
были записи о санкциях тогдашнего высшего руководства – Сталина, Молотова, 
Маленкова, Хрущева и Булганина – на ликвидацию неугодных правительству лиц и, 
кроме того, записи по агентурным делам нашей разведки о проникновении через 
сионистские круги в правительственные сферы и среду ученых, занимавшихся 
исследованиями по атомной энергии.

Позднее, в 1988 году, когда Алексахин с двумя ветеранами разведки 
ходатайствовали о пересмотре моего дела, они сослались на этот эпизод. Им 
посоветовали молчать и не компрометировать партию еще больше, вытаскивая на 
свет Божий столь неблаговидные дела.



В здание Верховного суда на улице Воровского меня привезли в тюремной машине. 
На мне не было наручников, и конвоирам КГБ, которые меня сопровождали, 
приказали ждать в приемной заместителя председателя Военной коллегии, то есть 
за пределами зала судебных заседаний. Им не разрешили войти в зал вопреки 
общепринятой процедуре. Я был в гражданском. Комната, куда я вошел, совсем не 
напоминала зал для слушания судебных дел. Это был хорошо обставленный кабинет с 
письменным столом в углу и длинным столом, предназначенным для совещаний, во 
главе которого сидел генерал-майор Костромин, представившийся заместителем 
председателя Военной коллегии. Другими судьями были полковник юстиции Романов и 
вице-адмирал Симонов. В комнате присутствовали также два секретаря – один из 
них, майор Афанасьев, позднее был секретарем на процессе Пеньковского.

Я сидел в торце длинного стола, а на другом конце располагались судьи – все 
трое. Заседание открыл Костромин, объявив имена и фамилии судей и осведомившись,
 не будет ли у меня возражений и отводов по составу суда. Я ответил, что 
возражений и отводов не имею, но заявляю протест по поводу самого закрытого 
заседания и грубого нарушения моих конституционных прав на предоставление мне 
защиты. Я сказал, что закон запрещает закрытые заседания без участия защитника 
по уголовным делам, где в соответствии с Уголовным кодексом речь может идти о 
применении высшей меры наказания – смертной казни, а из-за серьезной болезни, 
которую перенес, я не могу квалифицированно осуществлять свою собственную 
защиту в судебном заседании.

Костромин остолбенел от этого заявления. Судьи встревоженно посмотрели на 
председателя, особенно обеспокоенным казался адмирал. Костромин объявил, что 
суд удаляется на совещание для рассмотрения моего ходатайства, и возмущенно 
заметил, что у меня нет никакого права оспаривать процессуальную форму слушания 
дела. Тут же он попросил секретаря проводить меня в приемную.

Судьи совещались примерно час, и за это время мне неожиданно удалось увидеть 
тех, кто должен был выступить против меня в качестве свидетелей. Первым из них 
в приемной появился академик Муромцев, заведовавший ранее бактериологической 
лабораторией НКВД—МГБ, где испытывали бактериологические средства на 
приговоренных к смерти вплоть до 1950 года. Я едва знал его и никогда с ним не 
работал, если не считать того, что посылал ему разведывательные материалы, 
полученные из Израиля по последним разработкам в области бактериологического 
оружия. Другим свидетелем был Майрановский: бледный и испуганный, он появился в 
приемной в сопровождении конвоя. На нем был поношенный костюм – сразу было 
видно, что его доставили прямо из тюрьмы. Мне стало ясно, что работа 
токсикологической «Лаборатории-Х» будет одним из главных пунктов обвинения в 
моем деле.

Увидев меня, Майрановский разрыдался. Он явно не ожидал застать меня в приемной,
 без конвоя, сидящим в кресле в хорошем костюме и при галстуке. Секретарь тут 
же приказал конвою вывести Майрановского и побежал докладывать Костромину. Он 
быстро вернулся и провел меня обратно в кабинет, где судьи уже ждали, чтобы 
продолжить заседание. Костромин объявил, что мое ходатайство о предоставлении 
защитника и заявление о незаконности слушания дела в закрытом заседании без 
участия адвоката отклонено лично председателем Верховного суда СССР. Это 
распоряжение только что получено по телефону правительственной связи. В том 
случае, если я буду упорствовать и откажусь отвечать на вопросы суда, слушание 
дела будет продолжено без меня и приговор будет вынесен заочно. Верховный суд, 
заметил он, по согласованию с Президиумом Верховного Совета как высшая судебная 
инстанция имеет право устанавливать любые процедуры для слушания дел, 
представляющих особую важность для интересов государства. Он задал мне вопрос, 
признаю ли я себя виновным. Я категорически отверг все предъявленные мне 
обвинения. Затем он объявил, что двое свидетелей, бывшие сотрудники органов 
госбезопасности Галигузов и Пудин, не могут присутствовать на заседании суда по 
состоянию здоровья. Двое других, академик Муромцев и осужденный Майрановский, 
находятся в соседней комнате и готовы дать свидетельские показания.