думать об этом! Будто ты не 
знаешь себя. Да случись такое... Никуда бы не ушла, ничего бы не бросила. Может,
 кто и думает, что ты без совести... Честно говоря, иногда ты сама себе 
признавалась в этом. Ну что ж, Алеша... что же делать? Разве в жизни бывает все 
спокойно и гладко? Тогда бы и войны не было. Что творится кругом!.. Где ты 
теперь, Алеша?" 

Что-то далекое, согревающее душу, воскресила память Натальи. Воспоминания 
неудержимо влекли ее в прошлое, которое теперь казалось ей особенно желанным. 
Но тотчас ей представилось страшное в гневе лицо Алексея... 

Тяжелый стон. Крик, от которого кровь холодеет: 

- Ба-а-тя!.. Куда же ты, ба-а-тя!.. Ро-та, за мной! 

- Не надо, дорогой... Не надо... Все обойдется хорошо, приговаривала Наталья, 
подойдя к койке, на которой метался, корчась всем телом, боец. В полумраке 
коптилки она нашла его горячую, трясущуюся руку, мягко прижала к постели, и, 
словно повинуясь ей, раненый успокоился и уже совсем тихо, пересохшими от жажды 
губами попросил: 

- Пить... сестричка... Дай же мне пить. 

- Родной, потерпи. Нельзя тебе воды, ни капли... - уговаривала Наталья. 

- Дай ему воды, пусть подохнет! - произнес кто-то за ее спиной. Наталья 
обернулась. На соседней койке человек, у которого все лицо забинтовано. Он 
лежит на спине и говорит, не поворачивая головы. - Вот люди! Что за люди! 
Глотка воды не дадут перед смертью. Ты думаешь, благодетельствуешь, сестрица? 
Черта с два! Кому это нужно?.. Ну дай же ему воды! Пусть не мучается. Не все ли 
равно, когда отдаст свою душу... Уж пусть лучше сейчас - все меньше будет крику 
на этой земле, - голос звучал приглушенно и невнятно - раненому трудно было 
говорить, рот закрывали бинты. 

- Пить, сестра... Дай воды... 

- Ну дай ему воды! Что упираешься? Я бы дал ему целое ведро. Пусть пьет и не 
орет у меня под ухом. И мне чего-нибудь дай такого... чтобы выволокли меня 
отсюда вперед ногами. Не могу я больше, сестра. Хоть убей, не могу... Если б я 
бабой был, ревел бы как белуга - все легче б было... 

- Боже мой, - прошептала Наталья, закрывая лицо руками. На душе стало жутко, 
словно ее обвинили в несчастьях, от которых страдали все эти люди. Она готова 
была разрыдаться в отчаянии, чувствуя себя совершенно потерянной. 

- Послушай, сестрица, - продолжал раненый, - развяжи мне глаза. Знаю, что конец 
мне. И ты знаешь... Так зачем обманывать? Не хочу я лежать в этом саване до 
последней минуты. Открой хоть глаза, сестра! 

Наталья подошла к нему. 

- Как звать тебя? - спросила она, садясь на койку. 

- Зови как хочешь. Не все ли равно, - ответил он. 

Наталья усмехнулась. Она не сердилась на этого скоптика, заставившего ее 
потерять самообладание, ощутить на мгновение страх и растерянность в той 
обстановке, где врач должен быть человеком железным. Она понимала, что значит 
физическая боль, мучающая беспрестанно, из минуты в минуту, которые текут так 
медленно, что появляется вера в близость смерти. 

- Ну хорошо, Алеша, - продолжала Наталья, - я сниму тебе повязку. Только не 
сейчас... через неделю. Даже могу сказать точно: через шесть дней. Зачем мне 
обманывать тебя? Если б положение твое было безнадежным... Да что говорить об 
этом! Потерпи немного. А знаешь, мне ведь трудно с вами. Ох как трудно! Вы все 
кричите, требуете невозможного, хотите непременно умереть... А ведь это 
слабость. Ты вот распустил себя малость и начинаешь капризничать. "Умру, умру...
 терпенья больше нет". Нельзя так, Алеша. 

- Афанасием меня зовут, - тихо ответил раненый. - Ладно уж, сестрица, не давай 
этому воды. А то и вправду помрет. Пусть кричит. А уж я потерплю. Как зовут-то 
тебя? 

- Наталья. 

- Хорошая ты, Наталья. А глаза у тебя какие? 

- Сам скоро увидишь. 

- Ладно, как только снимешь повязку, сразу тебе в глаза посмотрю. А все-таки 
какие они у тебя? 

- Карие. - Наталья улыбнулась. Было так почему-то приятно. Неизвестно откуда 
повеяло теплом. Совсем недавние горести отодвинулись куда-то и теперь не 
тревожили