и, пока собирался, не будил члена 
Военного совета. В потемках нащупал валенки, надел гимнастерку. 

Генерал Лобачев, тоже плохо спавший, приоткрыл полу шинели, которой любил 
укрываться с головой: 

- Константин Константинович, начинаешь изменять себе... Режим ломаешь! 

- Ничего не поделаешь. Нервы, брат, нервы... Да и мотор шалит. Командарм 
прикоснулся рукой к груди, прислушиваясь к стуку сердца. 

- Надо беречь себя. Сердце тоже изнашивается... 

- Будем беречься в мирное время. Если завоюем на то право... 

Через полчаса выехали на правый фланг армии. Небо стонало от гула. Волнами 
проходили, ревели в молочном предрассветье немецкие бомбовозы шли на Москву, а 
там, на ближних подступах, их встречала завеса зенитного огня и прожекторного 
света. Казалось, само небо ощетинилось. 

В Солнечногорск попасть не удалось. Город еще сражался, но дорогу к нему немцы 
уже перерезали. Въехали в Клин утром, под обстрелом; ружейная и пулеметная 
стрельба клокотала на окраине. Машины оставили в центре города. 

Командарм в сопровождении товарищей пошел к длинному приземистому зданию. Там, 
в пекарне, размещался вспомогательный пункт армии. Послышался пронзительный в 
морозном воздухе свист мин. Откуда-то, видно с чердака дома, бил пулемет. 
Слегка пригнувшись, командарм перебежал открытый участок. 

Спустились в подвал. В помещении было холодно. За широким и длинным столом, на 
котором, наверное, раскатывалось тесто, сидел, уронив голову, генерал Ломов - 
руководитель сводной группы. 

- Что с вами, генерал? - спросил командарм. 

Тот с минуту еще сидел неподвижно, потом вдруг встал и забегал по комнате, 
приговаривая: 

- Гиблое дело! Хоть пулю в лоб пускай! - И он стиснул руками голову, словно 
норовя раздавить ее. Он поражал своим мрачным видом: осунувшееся, заросшее 
щетиной лицо, под глазами мешки. 

Командарм моргнул члену Военного совета: 

- Вот до какого состояния может довести себя человек. Натуральный страх! 

Ядовитые слова повлияли на растерявшегося Ломова. Он как-то внутренне 
встряхнулся, хотел доложить обстановку, но командарм перебил: 

- Сперва уберите с лица ненужную поросль. Есть у вас бритва? А то могу свою 
предложить... Потом займемся и делами. 

- Товарищ командарм, трещит оборона, - взмолился было генерал, но Рокоссовский 
и слушать не хотел, лишь настойчиво повторил: 

- Брейтесь! 

За окном бушевал бой. Подвал содрогался, с потолка сыпалась штукатурка. А 
командарм спокойно сидел у стола на табуретке, скрестив ноги. Он терпеливо ждал.
 Все, кто входил, приветствовали его и тоже застывали в ожидании. 

Скоро генерал Ломов вернулся чисто выбритым, хотя щека и подбородок были в 
порезах. 

- Теперь вы на человека стали походить. А то поглядеть - страх божий, - заметил 
командарм, вызвав усмешку присутствующих. 

Рокоссовский встал, выслушал короткий доклад. Положение на Клинском направлении 
было тяжелое. В стрелковых и кавалерийских полках насчитывалось от 150 до 200 
человек; танков и с десяток не наберется. Сохранился только курсантский полк. 
Противник резко превосходил в силах. 

- Понимаю, - кивнул командарм. - Открытые поляны и дороги, по которым наиболее 
вероятно движение немецких танков, продолжайте минировать, всюду на их пути 
устраивать завалы. Танки жечь огнем противотанковых ружей и бутылками с горючей 
смесью. Без брони их пехота шагу боится ступить. Днем вести сдерживающие бои, 
без приказа не отходить, а в ночную пору или в метель переходить самим в 
контратаки и восстанавливать утерянные позиции. Враг тоже выдыхается. Он из 
такого же теста слеплен, если не из худшего... Благо, в пекарне находимся, 
должны знать, - пошутил Рокоссовский и опять деловито-уравновешенным тоном: - 
Надо выстоять! 

Перед уходом спросил, как можно связаться со штабом фронта, и вместе с членом 
Военного совета Лобачевым поспешил на почту. Там их встретила бледнолицая 
пожилая, но подвижная телеграфистка. Она встала и не садилась, пока не вызвала 
к аппарату начальника штаба фронта Соколовского. 

Рокоссовский диктовал в трубку: 

- "Бои идут непосредственно в Клину, на его окраинах. Остался выход только на 
восток, к Рогачеву, а на юге, к Солнечногорску, дорога перерезана". 

Командарм сообщил, что части и соединения армии, изнуренные и потрепанные в 
боях, очень малочисленны, и попросил прислать резервы. Начальник штаба ответил, 
что на помощь надеяться сейчас нельзя. 

В этот момент раздался сильный взрыв. Здание встряхнуло, посыпалась штукатурка. 
В помещение ворвались клубы морозного воздуха и смешались с известковой пылью: 
вражеский снаряд срезал угол дома. Каким-то чудом уцелевший, продолжал стучать 
аппарат, и бледная связистка протянула Рокоссовскому телеграфную ленту: 
"Отступать больше некуда, и никто этого вам не позволит... Любыми, самыми 
крайними мерами немедленно добиться перелома, прекратить отход и не только не 
сдавать ни в коем случае Истры, Клина и Солнечногорска, но и выбить фашистов из 
занятых районов... Каждый дальнейший в