е, уводившей из лога в сад. 
Пробирались через кусты дикой малины, ежевики. Колючие ветки так больно 
царапали, что Наталья однажды вскрикнула и долго растирала колено. Выйдя из 
чащи, они остановились под яблоней. Грустный покой лежал в уже осеннем саду. 
Яблоки и груши были сняты, но все равно пахло антоновкой и чуть внятным 
ароматом опалой листвы. "Сказать ей сразу или?.. Нет, не скажу... Обождать надо.
 Всю обедню испортишь". 

- Ты что-то грустный? - спросила Наталья, заглядывая ему в глаза. 

- Осень идет. Прощальная пора, - вздохнул он. 

- Почему прощальная? 

- Да так... 

Они шли дальше в глубь сада и молчали, лишь переглядывались, тая в глазах 
сдержанное напряжение. 

А кругом стояла глушь, только где-то в селе дзенькала балалайка да ворчливо 
квакали на реке лягушки. 

Завьялов увидел в орешнике стожок сена. Они подошли к этому растрепанному, 
пахнущему теплом стожку и остановились, повинуясь молчаливому желанию. Чувствуя,
 что никто их здесь не увидит, не потревожит, Петр схватил Наталью в охапку, и 
она приникла к нему, покорная, только промолвила уже обмякшим голосом: 

- Ой, какой же ты... Нетерпеливый... 

Над садом изогнулся зеленоватый, с лукавинкой серп месяца, заглядывал под 
каждый куст, не пугая, однако, никого своим неярким светом. 

Возвращались они в полночь, когда редкий в эту пору туман уже стлался над логом,
 вдоль выгона. Усталая, Наталья шла медленно, опираясь на его плечо. Мучил ли 
ее стыд после того, что она позволила себе? Немножко... Но по-прежнему она 
держала себя свободно и была в настроении; порой склонялась к Петру и шаловливо 
дула ему в лицо. Это выходило у нее так забавно, что Петр, подставляя щеку, 
просил: 

- А ну-ка еще... Мне так нравится! 

Они вышли из сада. 

- Пойдем и дальше вместе, - предложила Наталья. 

- Я бы хотел, - шепотом ответил он. - Но пока нельзя... Увидят. 

- Боишься? 

- Нет. Мне чего же бояться... Тебя могут увидеть. 

Встряхнув головой, Наталья поглядела на него с жаром. Волосы рассыпались по ее 
лицу, и она, остановившись, стала неторопливо укладывать их. А Петр стоял возле 
нее и чувствовал себя счастливым и одновременно опустошенным. Он знал, что 
завтра уже не услышит ее голоса, не ощутит на своей щеке ее дыхания, не 
насладится ее близостью... И Петр, мучая себя этим чувством, испытывал такое 
состояние, будто что-то отняли у него и сам он оказался потерянным. 

Они шли дальше. Петр долго молчал, все еще не решаясь сказать Наталье о том, 
что завтра он уезжает под Воронеж, в лагеря, а оттуда - на фронт. Наконец не 
выдержал, подавил в себе чувство досады и обиды. Остановил ее на минуту, взял 
за плечи и, повернув лицом к себе, опечаленно выговорил: 

- Уезжаю, Наташа... И до меня очередь дошла... 

Даже при лунном свете было видно, как брови у Натальи вздрогнули, губы 
мучительно сжались, и она притихла, вдруг стала какой-то жалкой. И в ту же 
минуту она вдруг обхватила Петра за шею и забилась в безудержном плаче. 

Петр не успокаивал ее, знал: человеку бывает легче, когда боль выплакана, когда 
горе омыто слезами... 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ 

Верочка шла с поля, где приходилось ей подносить вязальщицам моченые свясла. 
Шла не по дороге, а напрямик, через приречный луг. Самые ранние воспоминания 
были связаны с этим лугом - когда-то он казался ей обширным и непонятным, как 
мир, но всегда было радостно шагать по траве, видеть тихую речушку, темный бор 
вдали. 

Сегодня впервые Верочка прошла здесь, не заметив даже цветов. Не отводя глаз, 
она смотрела на ту сторону реки, на новый сруб, поставленный рядом с их старой, 
покосившейся от времени избой, и в душе у нее росло чувство жалости и 
неведомого ей и от того казавшегося ужасным позора. 

Наташа - и что-то гадкое... Нет, это невозможно. На нее это непохоже. Просто 
вздор, досужие сплетни! 

Уже пройдя луг, Верочка вдруг ясно представила Наташу с букетом в руках. Они 
шли куда-то с Алексеем, Наташа тихо смеялась и прятала лицо в цветах, Але