лам, - такова наша позиция. 

На лице Трумэна возникла еле скрытая злость, Черчилль выпятил вперед подбородок,
 что было верным знаком назревающего конфликта. 

Время уже позднее. 

И после того как очередное заседание 24 июля кончилось, Трумэн встал раньше 
всех. С подчеркнуто важным видом он прошагал через зал, подошел к Сталину. То, 
о чем американский президент намеревался сообщить, уже знал Черчилль, который 
притих в ожидании. Меж тем Трумэн натянуто помедлил, глаза его выражали 
какой-то внутренний страх, который он исподволь копил и носил в себе, чтобы вот 
сейчас передать этот страх другому, ошарашить его. Слегка побледнев, Трумэн 
наконец заговорил, что американцы создали новую атомную - бомбу, испытание ее 
уже произвели 16 июля и что взрыв показал доселе невиданную разрушительную силу.
.. Трумэн рассчитывал потрясти душу собеседника, вызвать у него растерянность, 
если не переполох. Но странно! Трумэн огорчился, увидев, что это не произвело 
особого впечатления на Сталина, который, казалось, и бровью не повел, сохраняя 
полное спокойствие. "Русский премьер не проявил какого-то особого интереса", 
писал Трумэн позже. 

Наутро заседания продолжались. 

Лидерам западных стран не помог "атомный шантаж". Никому ничем не угрожая, но с 
поразительным терпением и железной логикой в суждениях Сталин направлял 
конференцию по нужному руслу. И те политические и экономические принципы, 
которые были единодушно приняты на Потсдамской конференции, нашли яркое 
отражение в таких решениях: 

"Германский милитаризм и нацизм будут искоренены, и союзники в согласии друг с 
другом, сейчас и в будущем, примут и другие меры, необходимые для того, чтобы 
Германия никогда больше не угрожала своим соседям или сохранению мира во всем 
мире". 

День за днем в Красном зале идут заседания, спорят, держат пространные речи, а 
дело с мертвой точки сдвигается медленно. 

Вновь и вновь Черчилль возвращается к Польше, будто она, эта многострадальная 
Польша, его собственное владение. В который уже раз он затрагивает вопросы 
послевоенного устройства Польши, до исступления настаивает, требует водворить 
на свое место эмигрантское польское правительство, находящееся в Лондоне, иначе,
 иначе... 

- Кормить вам придется это правительство, господин Черчилль. Накладно будет, - 
подает реплику Сталин. - Народ знает, кому доверять. Предоставим разобраться с 
этим делом народу... Поляки мужественно приняли на себя удар германского 
фашизма, развязавшего вторую мировую войну нападением на Польшу. Поляки не 
склонили головы и тогда, когда подпали под ярмо немецкой оккупации, сражались в 
подполье, в партизанских отрядах, тогда как это правительство, за которое вы 
радеете, позорно их оставило и отсиживалось у вас, вдали от Польши. Вместе с 
Красной Армией части Войска Польского, сформированного теми, кто не оставил 
свой народ в беде, спасали свою поруганную родину. Польский народ заслужил того,
 чтобы к нему относились уважительно, считались с его мнением и не навязывали 
ему продажное правительство... 

Перевод ведется почти синхронно, и Черчилль сникает, будто сраженный. 

Сталин в свою очередь продолжает: 

- А относительно границ Польши по Нейсе и Одеру, мы этот вопрос уже решили на 
прежних заседаниях и возвращаться к нему не будем. 

Делается перерыв. Уже под занавес Уинстон Черчилль объявляет, что прием на этот 
раз устраивает лично он и приглашает коллег прибыть в отведенный зал. 

Речи на приеме короткие, сам господин Черчилль, виновник банкета, говорил вяло 
и неопределенно. Лишь когда принял нужную дозу коньяка, подсел к Сталину, рядом 
с которым неотлучно находился Молотов, а напротив - Жуков. Разговор 
перекидывался с одной темы на другую. 

- Премьер Сталин... Джо... - заговорил Черчилль уже совсем уважительно, как не 
раз называл Сталина еще давно, когда встречались в Москве. - Скажите, что вам 
известно о вашем сыне... Если не ошибаюсь, зовут Яковом? - произнося имя с 
ударением на последнем слоге, спросил Черчилль. 

Сталину пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться, глаза его стали 
опечаленными, но в этих глазах угадывался и вопрос: "А вам, господин Черчилль, 
что известно?" Вслух же он промолвил очень тихо: 

- Потерянного уже не вернуть... 

Черчилль выдержал паузу - играл на отцовских чувствах Сталина, на его нервах, 
заставлял казниться душою - и чуть позже подсыпал соли на раны: 

- Да, это огромное горе, и я выражаю вам свое соболезнование... Вы напрасно, 
Джо, не согласились обменять своего сына на Паулюса. - Черчилль 
многозначительно покачал головой. - Я располагаю информацией, что ваш сын в 
немецком лагере покончил самоубийством... Добровольно бросился на проволоку под 
высоким напряжением тока, хотя часовой предупреждал его... И винить некого... 

Жуков пошевелил скулами и не выдержал: 

- Мы тоже располагаем информацией, но ин