м. 

Как бы ненароком Гребенников поглядел сквозь стекло иллюминатора вниз. Под 
крылом самолета проплывала еле различимая, без межей и резких контрастов земля. 
"Мир кажется единым, когда смотришь на него сверху, издалека, - подумалось 
вдруг Ивану Мартыновичу. - На одной планете живем, а сколько еще раздоров, 
унижений человека, какое обнищание одних и богатство других, попирание целых 
наций и государств... Да, еще предстоят суровые классовые битвы, и потребуются 
немалые усилия и жертвы, чтобы утвердить на всей планете справедливость и 
равенство". 

Почему Ивану Мартыновичу подумалось так именно сейчас, у гроба Шмелева, он и 
сам не знал. Знал другое: Шмелев всегда был бойцом переднего края, сама доброта 
и справедливость вели его по нелегкой, совсем неторной стежке. Вели всю жизнь...
 

Шмелев был неуступчив в своих убеждениях. Вспомнилось Гребенникову, как еще до 
войны, когда уже легла на землю предгрозовая тишина, Николай Григорьевич не дал 
разоружить свою дивизию, горячо спорил с отсталыми взглядами на войну, 
противился бытовавшим среди некоторой части военных ложным представлениям о 
легкости побед на войне, называя это попросту шапкозакидательством... Он 
готовил солдат к большой войне. И как же Шмелев дорожил каждым солдатом в 
каждом сражении... 

"С умом воевал", - подумал Гребенников, и еще подумал, что, наверное, придет 
время, когда значение полководца, его величие и славу историки будут мерить не 
только по количеству выигранных битв, отвоеванных рубежей, форсированных рек, 
взятых городов и сел, захваченных трофеев и пленных, а главным образом и по 
тому, какою ценою и какой кровью это добыто. И когда перетасуют карты, отберут 
козыри, ставка будет взята на оставшихся, по праву заслуженных, на таких, как 
Шмелев... 

"Сбереженные тобою жизни отцов и сыновей, - подумал Гребенников, - не будут 
оплакиваться матерями, женами, детьми. Эх, Николай Григорьевич, вздохнул Иван 
Мартынович, глядя на гроб. - Сколько ударов судьбы принял ты на себя... И как 
не дорожили ни мы, ни ты сам твоей собственной жизнью, как же были 
расточительны..." 

Из кабины вышел командир экипажа и громко объявил: 

- Приближаемся к Ленинграду. 

__________ 

Часом раньше трофейная подлатанная, дребезжащая машина остановилась у дома, где,
 по всей вероятности, была старая квартира Шмелевых. Представитель комендатуры, 
немолодой, хмурый майор, у которого все было хмуро - и стынущие глаза, и лоб в 
морщинах, и свисавшие со лба кустистые брови, - пытался сличить телеграмму с 
табличкой на доме, но табличка облезла, и он обратился к встреченной у подъезда 
женщине, длинноногой, как цапля. 

- Здесь проживает семья генерала Шмелева? 

- Которая? Та, что с дитем воевала в партизанах? Сынок-то ее вернулся из 
неметчины... 

- Похоже, она. 

Ни слова больше не говоря, женщина зашагала по ступеням. На пятом этаже 
передохнула, поджидая майора, постучалась в дверь с медной табличкой, позвала: 

- Катерина, Катерина Степановна! К вам гость. 

В дверях появилась женщина в линялой гимнастерке с засученными рукавами, 
изобразила на усталом лице улыбку, и эта улыбка сделала лицо приятно-миловидным.
 

- Проходите, пожалуйста. В самый раз к столу. Поздно легли вчера... 
извиняющимся тоном проговорила Екатерина Степановна. 

- Да нам некогда. Самолет скоро прибывает. Из Берлина... Поедемте... Видите, 
дело такое... - майор поперхнулся. 

- Какое? - забеспокоилась Екатерина Степановна. 

- Вы должны быть готовы... готовы ко всяким неприятностям. Не то чтоб... Не... 
- голос у майора запинался, он комкал слова и, видя, как женщина остолбенела, 
не зная, что делать, поторопил, глядя на часы: Собирайтесь. У нас времени в 
обрез... 

- Прибывает на самолете... Писал, в отпуск собирается. Как раз в июне. Вот и 
прибывает... Но что случилось? Почему вы пришли за мной? Ранен, заболел? - 
спрашивала она пресекающимся от испуга голосом. 

Майор смолчал, она же расспрашивать